Фарфоровые куклы
Старый гостевой домик стоял на отшибе, за заросшим теннисным кортом, который давно превратился в поляну одуванчиков. Когда-то, в мамином детстве, здесь останавливались гости деда. Теперь он был заброшен. И он был наш. Наше тайное королевство, наше убежище от мира взрослых с их вежливыми улыбками и холодными глазами. Дверь всегда была не заперта. Дед считал, что на его острове воровать некому.
Я толкнула скрипучую дверь и вошла. Внутри пахло пылью, сухой древесиной и призраками прошлого. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязные стекла, рисовали на полу светлые полосы, в которых танцевали мириады пылинок. Все было на своих местах. Старый диван с выцветшей обивкой, на котором мы валялись часами. Книжный шкаф с растрепанными томиками Жюля Верна и Конан Дойла. И камин, в котором мы никогда не разжигали огонь, но на полке которого хранили свои сокровища: плоские камни, птичьи перья, старую зажигалку Жени, засохший цветок, который мне подарил Глеб.
Я медленно обошла комнату, касаясь кончиками пальцев знакомых предметов. Я ждала. Ждала, что щелкнет какой-то тумблер в голове, что память вернется, как возвращается на свое место вывихнутый сустав. Но ничего не происходило. Было только щемящее чувство утраты. Я помнила, как мы были здесь счастливы. Но я не помнила последний раз, когда мы были здесь.
Мой взгляд упал на старый застекленный сервант в углу. За стеклом, покрытым слоем пыли, стояло то, что я ненавидела с детства. Дедова коллекция фарфоровых кукол. Немецкие, антикварные, с пустыми стеклянными глазами и неестественно розовыми щеками. Они казались мне маленькими трупами в нарядных платьях. Дед ими очень дорожил. Говорил, что это единственное, что осталось от его матери.
Я подошла ближе и провела пальцем по пыльному стеклу. И в этот момент это случилось.
Не как вспышка. Скорее, как медленное просачивание чернил на промокашку. Мир вокруг поплыл, звуки исчезли, и я оказалась там. Снова.
Лето Пятнадцать. Жаркий, душный вечер. Мы вчетвером сидим на полу во домике, дверь приоткрыта. Мы прячемся. Не играем, а именно прячемся. Потому что из «Гнезда» доносятся крики. Мы слышали их и раньше — ссоры наших матерей были фоновой музыкой нашего островного лета. Но сегодня все по-другому. Сегодня кричат на деда.
Три голоса — моей мамы, тети Ольги и тети Ирины — сливаются в один безобразный, визгливый клубок обвинений.
— Ты обещал «Гнездо» мне! — это голос мамы, Анастасии, обычно такой тихий и контролируемый, сейчас срывается на фальцет. — Я старшая дочь! Я всю жизнь положила на то, чтобы соответствовать! Я отказалась от всего ради тебя!
— А я? — вступает тетя Ольга, ее голос дребезжит от ярости. — Я родила тебе внуков! Наследников! Женя — единственный мальчик в семье! Кому, как не ему, продолжать род Орловых? Ты отдашь наш дом этой… этой неудачнице?
— Я не неудачница! — кричит тетя Ирина, самая младшая, самая дерзкая. — Я единственная, кто не боится говорить тебе правду в лицо! Они лижут тебе пятки ради денег, а я люблю этот остров! Этот дом! Он должен достаться тому, кто его ценит, а не тому, кто видит в нем лишь актив!
Мы сидим, вжав головы в плечи. Женя сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Мира тихо плачет, закрыв уши руками. Глеб смотрит в одну точку, его лицо — каменная маска. А я… я чувствую, как что-то холодное и мерзкое заполняет меня. Это была не просто ссора из-за дома. Это была битва гиен за кусок падали. Они рвали друг друга на части. Они рвали на части нас.
Дверь «Гнезда» хлопает. Первой выбегает тетя Ольга. Ее лицо искажено от злобы. Она видит нас, сидящих у домика.
— А вы что здесь уши греете, щенки? — шипит она. — Особенно ты, — ее взгляд впивается в Глеба. — Приемыш. Думаешь, если твой отец-профессор охмурил мою сестру, тебе здесь что-то обломится? Ничего вы не получите! Ничего!
Она уходит, почти бежит к своему дому. Следом появляется моя мама. Она не смотрит на нас. Она смотрит на старый сервант в домике.
— И даже их… даже этих проклятых кукол он отдает ей, — шепчет она, и в ее голосе столько яда, что я вздрагиваю. — Всегда любил ее больше всех. Свою Ирочку. А мы — так, побочный продукт.
Она уходит. Последней появляется тетя Ирина. Она не плачет. Ее глаза сухие и горят холодным огнем. Она смотрит на нас, на каждого по очереди.
— Запомните, дети, — говорит она тихо и отчетливо. — Деньги — это яд. Они отравили их всех. Не дайте им отравить и вас. Боритесь.
Она уходит. А мы остаемся сидеть в оглушительной тишине, разбиваемой только всхлипами Миры. И тогда Женя поднимает голову. Его глаза тоже горят.
— Она права, — говорит он. — Тетя Ира права. Мы должны бороться. Этот дом, этот остров… он превратился в раковую опухоль. И если ее не вырезать, она сожрет нас всех.
Он смотрит на меня, на Глеба. И я киваю. И Глеб кивает. Мы не знаем, что мы будем делать. Но мы знаем, что мы больше не можем просто сидеть и смотреть, как наши матери пожирают друг друга. Как яд этой вражды течет по нашим венам.
Я прихожу в себя, тяжело дыша, прислонившись лбом к холодному стеклу серванта. Голова не болит. Наоборот, в ней звенящая пустота, в которую только что ворвался кусок прошлого. Я вспомнила. Я вспомнила мотив. Не детали, не сам пожар. А причину. Точку невозврата.
«Мы должны сжечь все дотла».
Теперь я понимала, что это не было призывом к бессмысленному вандализму. Это был крик отчаяния. Это был план спасения. Мы решили уничтожить не дом. Мы решили уничтожить причину их ненависти. Яблоко раздора.
Я выбежала из домика и побежала. Я знала, где искать Глеба. Он был там, где всегда бывал, когда хотел подумать. На старом маяке, на самой дальней оконечности острова.
Он стоял на смотровой площадке, прислонившись к перилам, и смотрел на воду. Он услышал мои шаги и обернулся.
— Фарфоровые куклы, — выдохнула я, не в силах перевести дух. — Ссора. Они делили наследство. Они делили «Гнездо». И кукол.
Глеб не удивился. Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно кивнул.
— Я же говорил, что ты вспомнишь.
— Это было ужасно, — прошептала я. — Я никогда не видела их такими. Они были… как звери.
— Они всегда такими были, Катя, — тихо сказал он. — Просто в тот день маски слетели окончательно. Мы сидели там и слушали. И я видел, как это убивает вас. Тебя, Женю, Миру. Вы — часть этой семьи. А я — нет. Я видел это со стороны. И я видел, что если ничего не сделать, этот яд вас сожрет.
Он подошел ко мне.
— Женя был прав. Это была раковая опухоль. И мы решили стать хирургами. Радикальными хирургами. Мы решили, что если не будет предмета спора, то не будет и спора. Если не будет «Гнезда», которое можно делить, если не будет ценностей, за которые можно драться, то им придется просто… просто снова стать сестрами. Матерями. Людьми. Это был наш план. Наивный, идиотский, детский план.
Я смотрела на него, и по моим щекам текли слезы. Слезы не от страха. От понимания. От жалости. К ним. К нам.
— Но что… что именно мы сожгли? — спросила я, боясь услышать ответ.
Глеб отвернулся и снова посмотрел на воду.
— Это следующий вопрос, на который ты должна ответить сама, Орлова. Я дал тебе мотив. Теперь ищи место преступления. Подумай. Что было самым ценным для деда? Что было сердцем «Гнезда»? Что было символом его власти и яблоком раздора для твоей матери и теток?
Он оставил меня одну с этим вопросом. Я стояла на вершине маяка, и ветер трепал мои волосы. Я знала ответ. Интуитивно, подсознательно, я всегда его знала.
Мы сожгли не «Гнездо». Мы сожгли что-то внутри него. Что-то, что было гораздо важнее стен.
И теперь я знала, куда мне нужно идти дальше. В логово зверя. В кабинет деда. Туда, где хранились все его секреты. И, возможно, пепел нашего.
