И тут – звонок на мой телефон. Незнакомый номер. Мужской голос, нарочито спокойный:
– Александр? Слушай внимательно. Твоя дочь с нами. Жива. Пока.
Сердце остановилось. Мир поплыл.
– Кто вы?! Что вам надо?! Где Алиса?!
Меня зовут Александр. Мои первые воспоминания – не мамины руки, а запах хлорки и каши в алюминиевой миске. Детдом «Рассвет». Рассвета там не было. Были длинные коридоры, выцветшие обои, вечный шум чужих голосов и тихий плач по ночам. Моя мать? Сдала меня, как ненужный хлам, еще до года. Сказали: «Не потянула».
Выживал как все: учился быть невидимкой и громким одновременно. Уроки зубрил под одеялом с фонариком – тишина была ценностью. Дрался, когда задевали. Плакал в подушку, когда никто не видел. Школа давалась тяжело, мозги были забиты не знаниями, а вопросом «Почему я?». После выпуска – общага ПТУ. Слесарь. Потом – долгожданная, выстраданная, выбитая у государства однушка в хрущевке. Пустота. Холод. Эхо. Первая ночь на своем полу: не радость, а животный страх. Как жить? Куда идти? Как платить за свет? Как не сойти с ума в этой тишине? Страдал молча. Ошибался. Голодал. Работал до кровавых мозолей. Строил каменный фундамент своей жизни по кирпичику, скрепляя его потом, кровью и дикой злостью на ту, что меня бросила.
---
Спустя десять лет после той первой ночи в пустой квартире… Я был другим. Жена – Карина. Тоже из «системы», но ее бросила не мать – жизнь, забрав родителей в ДТП. Мы нашли друг друга в этом хаосе, как два щенка в мусорном баке – потрепанных, но готовых любить. Наша крепость – та самая однушка, теперь теплая, уютная, наполненная смехом и… Алисой.
Алиса. Моя дочь. Солнце воплоти. Шесть лет. Кудряшки, как пружинки, глаза – два омута счастья. Я души в ней не чаял. Каждый ее смех был победой над моим детдомовским прошлым. Мы жили скромно – я работал мастером на заводе, Карина – медсестрой в поликлинике. Денег хватало на самое необходимое и маленькие радости для Алисы: мороженое, книжку, поход в зоопарк. Мы были командой. Семьей. Нашим маленьким, но нерушимым миром. Пока в дверь не постучали.
Тихий вечер. Алиса рисовала, Карина шила ей платьице на утренник, я чинил кран. Стук. Такой наглый, требовательный. Открываю. И застываю. Передо мной – женщина. Постаревшая, с землистым лицом, в помятой куртке и с дешевым чемоданом. Глаза – пустые, колючие. Моя мать. Лидия Петровна.
– Сань, родной! – голос хриплый, сиплый от сигарет. – Пусти переночевать? Совсем припекло. Выгоняют с квартиры… Времени нет искать! Родная кровь же не помрет?
Внутри все сжалось в ледяной ком. Карина подошла, настороженная. Алиса выглянула из-за нее, широко раскрыв глаза.
– Мама? – слово вырвалось само, горькое и чужое.
– Ну да, сынок! Кто ж еще? – Она просочилась мимо меня в квартиру, оглядываясь с плохо скрываемой оценкой. – Устроился-то как… Небось, государство дало? Молодец. А это внученька? Красавица! И невестушка…
Карина робко поздоровалась. Алиса спряталась за маму. Лидия Петровна бросила чемодан посреди комнаты.
– Ну, я ненадолго! С квартирой решу – и съеду! Родное место пригреет, правда, Сань?
Сказать «нет»? Вышвырнуть? Я пытался. Но в горле стоял ком детдомовского страха, крика «мама», который так и не был услышан. Я видел ее глаза – холодные, расчетливые. И… слабость. Жалкую, но слабость. Я кивнул. Молча. Предав в тот же миг Карину, Алису и все, что мы построили.
---
«Ненадолго» растянулось в бесконечный кошмар. Лидия Петровна оказалась тираном с алкогольным шлейфом. Она не «пожила» – она захватила территорию.
– Лидия Петровна, может, не стоит Алисе столько сладкого? У нее животик… – робко сказала Карина.
– Чего? Балуешь ребенка? Сама, видно, в детстве недополучила? Сиротки… Надо баловать! – едко ответила мама, и сунула Алисе еще конфету.
– Саня, глянь! Пол пыльный! Ужин не готов! Ты ж на заводе вкалываешь, а она? Шприцы повтыкала – и дома ноги кверху? – мать делала замечание Карине, когда та приходила с работы.
– Мама, Карина тоже работала. Устала.. – сквозь зубы ей отвечал я.
– Устала… Барыня. Тебя, сынок, разводит. Сироты они хитрые. Бери все, пока дают.
– Ах ты, неблагодарная! Бабушку не любишь? Мама наговорила? Я тебя… – говорила она Алисе и замахивалась, но не била, только пугала. Алиса плакала и забивалась в угол.
Карина таяла на глазах. Похудела, глаза ввалились, постоянные слезы. Я пытался защищать, но мать включала режим «жертвы»: «Ой, сынок, да я же для вас стараюсь! Хочу помочь! А меня… как собаку!». Она нашептывала мне гадости про Карину: «Деньги тянет», «С мужиками флиртует», «Алису не любит». Сеяла ссоры. Квартира превратилась в поле боя. Алиса боялась бабушку, плакала по ночам, просила: «Папа, когда она уйдет?». Я метался меж матерью и счастьем своей семьи. Выгнать – значило признать, что она всегда была чудовищем. А я… все еще цеплялся за призрак «мамы».
---
Это случилось в обычный вторник. Карина была на дежурстве. Я задержался на работе. Алису должна была забрать из школы Лидия Петровна. Когда я пришел, квартира была пуста. Матери не было. Алисы – тоже. Сначала – раздражение: «Опять загуляла с ребенком?». Час. Два. Темнело. Звонки на ее грошовый телефон – не отвечает. Холодный ужас начал сжимать горло.
И тут – звонок на мой телефон. Незнакомый номер. Мужской голос, нарочито спокойный:
– Александр? Слушай внимательно. Твоя дочь с нами. Жива. Пока.
Сердце остановилось. Мир поплыл.
– Кто вы?! Что вам надо?! Где Алиса?!
– Тише, тише. Пока она с нами. Хочешь ее назад? И целую? Отдашь квартиру. Быстро. Чисто. Без полиции. Понял?
– Какую квартиру?! – выдохнул я, чувствуя, как ноги подкашиваются. – Это…
– Твою квартиру, дурак! – голос зашипел. – Оформляешь дарственную. Инструкции пришлем. Один звонок в ментовку – найдешь дочку в канаве. Жди смс.
Связь прервалась. Я рухнул на пол. Квартира? За Алису? Отдам! Все отдам! В этот момент дверь открылась. Вошла Лидия Петровна. Спокойная. Чуть улыбающаяся.
– Саня? Ты чего на полу? – фальшивое удивление.
– Мама… – я задыхался. – Алису… похитили. Требуют квартиру…
Ее лицо исказилось «ужасом». Она запричитала:
– Ой, батюшки! Ой, сволочи! Саня, родной! Это же… это же ужас! – Она опустилась рядом, обняла меня. От нее пахло дешевым табаком и чем-то чужим.
– Слушай, сынок! В полицию – ни-ни! Слышишь? Они не помогут! Только хуже сделают! Эти… эти люди… они же озвереют! Отдай квартиру! Это же всего лишь квартира! Дочка-то важнее! Мы с тобой как-нибудь! Главное – Алису вернуть! Отдай, сынок! Пока не поздно!
Ее слова лились, как яд. «Всего лишь квартира»? Но за Алису… Да! Я готов был подписать все. Рука тянулась к телефону, чтобы перезвонить похитителям, согласиться.
Дверь распахнулась. Карина. Она слышала последние слова моей матери. Ее лицо было белее мела, глаза – огромные, полные безумия и боли.
– Квартиру? – прошептала она. – За Алису? АЛЕКСАНДР! НЕТ! – Она закричала, диким, нечеловеческим криком, бросилась ко мне, сбила с ног, вырывая телефон. – Это ЛОВУШКА! ТЫ ЧТО, НЕ ВИДИШЬ?! ОНА! – она ткнула пальцем в мою мать. – ЭТО ОНА! ОНА ЗА ВСЕМ СТОИТ! ОНА ЗАБРАЛА НАШУ ДОЧЬ!
Лидия Петровна вскочила, зашипела:
– Что ты мелешь, дура! С ума сошла от горя! Саня, да она тебя в могилу вгонит! Не слушай ее! Отдавай квартиру, пока не поздно!
Карина не слушала. Она билась в истерике на полу, рыдая, выкрикивая имя Алисы. Ее крик, настоящий, животный, пронзил мой паралич. Я посмотрел на мать. На ее глаза. В них не было страха за внучку. Там была… азартная, жадная спешка. И расчет. Холодный, как лезвие. В голове щелкнуло. Картинки сложились: ее настойчивость забрать Алису сегодня, ее «прогулки», ее шепот в телефон, когда думала, что никто не слышит, ее ненависть к Карине, к нашему дому… к моему счастью.
---
Я поднялся. Оттолкнул мать, которая пыталась схватить меня за руку: «Саня, не дури! Дочку убьют!». Подошел к Карине, поднял ее, прижал к себе. Она вся дрожала.
– Всё, – сказал я, и голос мой был чужим, металлическим. – Всё, Карина. Держись. – Я посмотрел прямо в глаза матери. В них мелькнул настоящий страх. – Полицию. Сейчас.
Вызов 112. Минуты ожидания – вечность. Мать металась, орала, что я убийца, что погублю Алису, плевала в нашу сторону. Я не слушал. Говорил с диспетчером, четко, как на допросе: «Похищение ребенка. Требуют квартиру. Подозреваю свою мать, Лидию Петровну К. Она сейчас здесь». Мать завизжала, попыталась броситься к двери. Я схватил ее, не сильно, но твердо, и усадил на стул: «Сиди. Жди».
Приехали быстро. Следователь – капитан Семенов, мужчина с усталым, но острым взглядом. Хаос. Карину, почти без сознания от истерики, забрала «скорая». Меня и мать – в разные комнаты. Мой рассказ – сухой, без эмоций, только факты: звонок, требование, поведение матери. Ее показания – поток лжи, слез и обвинений в мой адрес: «Сынок с невесткой меня изживают! Сами все подстроили! Я ничего не знаю!».
Капитан Семенов слушал, курил, смотрел то на меня, то на ее истерику. Потом тихо спросил меня:
– Квартира приватизирована? Только на вас?
– Да.
– И она, – кивок в сторону матери, – знала, что вы один собственник?
– Знала. Я говорил… когда она только пришла. Хвастался, что это мое.
Капитан хмыкнул. Потом началась адская работа:
Прослушка, на мой телефон поставили «жучок». Следующий звонок похитителей записали. Голос был замаскирован, но требования те же: «Дарственная. Иначе – труп».
Мне велели тянуть время. Ссылаться на юристов, на сроки оформления. Казаться сломленным, согласным. Каждое слово под запись.
За матерью установили негласное наблюдение. Она металась, нервно курила у подъезда, много звонила с уличного таксофона.
Телефон матери проверили. Нашли стертые контакты. Один – «случайный знакомый» – оказался ранее судим за мошенничество и рэкет.
Копались в биографии матери. Нашли старого «сожителя», одного из ее многочисленных «временных» мужчин. Он жил в соседнем городе, был замечен в связях с криминалом.
Мать держалась. Орала на следователя, требовала отпустить, обвиняла меня. Но трещины появлялись. Особенно когда ей сказали, что звонок похитителей записан и идет экспертиза голоса. Она побледнела.
---
На третьи сутки кошмара, когда Карина лежала под капельницей в больнице, а я был на грани помешательства, пришла новость. Группа захвата накрыла квартиру в соседнем городе. В притоне, на съемной халупе нашли Алису. Запертую в чулане, испуганную, голодную, но ЖИВУЮ. И двух подонков – местного «авторитета»-неудачника и его подручного.
Допросы не заставили себя ждать. Подонки запели быстро, валя друг на друга. А потом один, младший, с перепугу ляпнул:
– Да мы ж не хотели! Нас же эта… Лидка, мать его, подговорила! Она сказала – сын богатый, квартиру отдаст без шума, лишь бы дочку назад! Доля нам! А она там… как бабка, типа, уговорит его не в полицию лезть! Она все расписала!
Исчезновение матери было стремительным. Она сбежала в те же сутки, после того как поняла, что Алису нашли. Но ее быстро взяли – на вокзале, по «горячим» следам, когда она пыталась сесть на поезд в глухую провинцию.
Суд был коротким и страшным. Похищение несовершеннолетней, вымогательство в особо крупном, организация преступного сообщества. Признания похитителей, записи звонков, показания следователей. Мои показания о ее словах, о давлении. Приговор – 12 лет строгого режима. Она сидела на скамье подсудимых, как каменная идолица. Ни раскаяния. Ни слез. Только ненависть во взгляде, брошенном мне: «Предатель».
Мы забрали Алису домой. Она долго молчала, потом плакала, потом прижималась ко мне и Карине, как к последнему прибежищу. Мы лечили ее страх. Лечили свои раны. Наша крепость устояла, но трещины остались навсегда.
Через месяц после приговора, в СИЗО, пока она ждала этапирования в колонию… Лидия Петровна покончила с собой. Разбила стеклянную кружку и перерезала вены. Никакой записки. Никакого раскаяния. Только последний, немой крик ненависти к миру, который так и не дал ей ничего, кроме возможности ломать жизни. И к сыну, который посмел быть счастливым без ее позволения и вырвал у нее клыки.
Эпилог
Прошло время. Алиса пошла в школу. Страхи притупились, но не исчезли. Она до сих пор вздрагивает от громких криков. Карина вернулась к работе, но тень в ее глазах осталась. Мы больше не говорим о ней. Никогда.
Я иногда стою у окна, смотрю на детскую площадку, где смеется Алиса. В моих руках – камень. Гладкий, холодный. Я принес его с могилы матери. Без имени. Без цветов. На краю кладбища, где хоронят таких, как она. Этот камень – Символ. Символ ее холодного сердца. Символ того фундамента, который она пыталась заложить в моей жизни – из предательства, равнодушия и ненависти.
Но мой фундамент – крепок. Он выдержал. Он построен из любви к Карине, из смеха Алисы, из слез, пролитых в детдоме, и из этой тишины – тяжелой, но нашей – что воцарилась после бури. Я выстоял. Мы выстояли. И больше никакие призраки прошлого не войдут в нашу дверь. Я намертво заколотил ее для них.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕