В маленькой, криво оштукатуренной квартире на Сивцевом Вражке, где стены пахли картофельной кожурой и чуть подгоревшим тестом, каждое воскресенье происходило маленькое торжество. К одиннадцати утра на кухне становилось так тепло, что окна запотевали и по стеклам текли робкие капли, словно кто-то плакал с улицы о тех, кого не позвали за стол.
- Машка, дай соли! - выкрикивала Лидия Степановна, мать семейства, худая, сгорбленная женщина с натруженными руками и сухим лицом, где складки у рта залегли навсегда, как на старой льняной скатерти.
- Мам, да вот же! - дочка, Мария, лет двадцати пяти, хлопала ладонью по полке.
- О, Господи, я уже с ума схожу… - бормотала Лидия Степановна и, вздохнув, утирала лоб концом передника.
На кухне пахло топленым маслом, за дверью слышался гулкий кашель мужа - Степана Петровича, старого таксиста на пенсии, который каждый раз говорил: "Ну их, блины эти, мучение одно", - но неизменно съедал больше всех.
Сын, Антон, студент, звонил из комнаты:
- Мам, есть кофе? Я б перед блинами… ну, чтоб как люди.
Лидия Степановна фыркала:
- Перед блинами! Блин - он и есть кофе, он и чай, он всё! На, Машка, налей ему… или пусть сам идёт!
- Да я сама, мам… - тихо отвечала Мария.
Она ходила мягко, осторожно, будто опасалась разбудить что-то хрупкое, спящее в углах этой квартиры. Сестра её, Настя, замужняя, приходила к полудню, с двумя детьми и мужем, учителем химии Сергеем, всегда в свитере с протёртыми локтями.
II.
- Господи, да что ты делаешь, Егорка! - вскрикивала Настя, едва переступив порог, когда младший сын уже хватал кошку за хвост. - Мама, ну зачем вы его балуете? Он у меня совсем с рук!
- Настя, да ладно, - улыбался Сергей, - не убьёт он кошку, она у нас хищник.
- Да хищник-то хищник, - бормотал Антон из-за стола, - только воняет она, как дедов носок.
- Антоша! - с укором Лидия Степановна, - сиди и ешь, не ерничай!
Садились тесно, локоть в локоть, скатерть сбивалась, на столе пара кружек с трещинами, пузатый чайник, мед в плошке, варенье, которое Настя привезла "из деревни, от тёти Вали". В центре - большая тарелка, где копились блины: тонкие, кружевные, с поджаристыми краями, пахнущие сливочным маслом и детством.
- Мам, помнишь, как ты мне в первом классе испекла блины, и я их в школу носил? - вдруг сказал Антон. - Меня там девчонки за них любили.
- Я думала, за тебя, а не за блины, - усмехнулась Мария.
- За блины, Маш, за блины, - вздохнул Антон, - я-то был дурной, с веснушками, вечно в ссадинах.
И Лидия Степановна, услышав это, чуть сжала губы, чтобы не сказать: "Ты и теперь дурной, сынок, хоть и вырос". Но сдержалась, потому что воскресенье, блины, семья - зачем омрачать.
III.
Иногда за столом становилось тише. Например, когда Мария рассказывала о своей работе в поликлинике:
- …и вот сидит она, лет восемьдесят, и говорит: «Доченька, да я ж скоро умру, зачем мне это лечение». А у неё анализы - кошмар…
- Ну, Мария, - морщился Сергей, - может, за столом не надо про это?
- А о чём? - Мария пожимала плечами, - о скидках на тряпки? Или о том, что Настя новый шубный воротник купила?
- Маш, - тихо говорила Настя, - ну я ж не хвастаюсь… ну что ты сразу?
- Я просто… - Мария замолкала, - я просто устала.
Лидия Степановна быстро хлопала ладонями:
- Так! Едим! Блины остынут! Антоша, давай, ешь с мёдом, не сиди.
В душе у неё в такие минуты стягивался тугой узел. Дочки её были такими разными: Настя - хозяйка, жена, мать; Мария - будто без кожи, всё пропускает через себя, всё не так, всё не то, и взгляд у неё всё чаще - уставший, остекленевший.
IV.
- Мам, - как-то раз сказала Мария, когда все ушли, - я, наверное, уеду.
- Куда? - медленно переспросила Лидия Степановна, складывая тарелки в раковину.
- В Петербург. Там есть место в частной клинике. Мне предложили. Тут… тут как в болоте.
- Маш, ну ты чего… тут же дом. Мы же… ну, мы же семья.
- Мам, я двадцать пять лет тут сижу. В этой кухне, в этой поликлинике, в этих воскресных блинах. Я больше не могу.
- А я могу? - голос матери дрогнул. - А Настя может? А отец?
Мария отвела глаза. Ей казалось, что за её спиной - не просто кухня, а целая эпоха: с облезлыми обоями, со сквозняками, с запахом нафталина, с отцом, кашляющим за стенкой. И вырваться из этого - значит предать. Но остаться - значит предать себя.
- Мам, - прошептала она, - я люблю вас. Но если я не уеду сейчас, я никогда уже не смогу.
V.
В то воскресенье блины были особенно тонкими, ажурными, с хрустящими краями. Антон снова вспоминал про школу, Настя спорила с Сергеем о воспитании детей, отец сидел молча, разглядывая свои руки. Лидия Степановна улыбалась, наливала чай, перекладывала блины на тарелки.
Мария сидела, не притрагиваясь к еде, и чувствовала: сердце её бьётся глухо, тревожно. Она знала: сегодня - последний раз. С понедельника она - уже почти не здесь.
Когда Настя с семьёй ушли, когда Антон заперся в комнате, когда отец заснул у телевизора, Мария помогала матери убирать со стола.
- Ты знаешь, - сказала вдруг Лидия Степановна, ставя чашки в шкаф, - а я рада, что ты решилась. Правда. Я боюсь. Я плачу, когда одна. Но я рада. Ты не думай, что мы тебя держим. Мы, Машка, просто… любим тебя.
И тогда Мария впервые за много месяцев заплакала. Не в подушку, не в маршрутке, не в пустой квартире - а вот так, на кухне, с мамиными сухими руками на плечах. И в этих слезах было всё: страх, любовь, вина, надежда.
VI.
Прошло два месяца. Каждое воскресенье Лидия Степановна выпекала блины - всё так же, всё с теми же словами, с тем же смехом, с тем же "Антоша, ну ты даёшь". Только на одном стуле всегда пусто.
А в Петербурге, в маленькой съёмной комнате, Мария тоже пекла блины. В одиночестве, под радио, в синем рассветном свете. И тоже плакала иногда - но уже по другим причинам. И всё думала: можно ли любить и уходить одновременно? Или уход - это всегда разрыв, как бы мы себе ни врали?
VII.
Через год, когда Мария приехала навестить семью, они снова сидели за столом, тесно, в гуле голосов, в запахах теста и чая. Настя рассказывала о детях, Антон - о новой девушке, отец - о ремонте машины. Лидия Степановна смотрела на них - и на Марию, и на эту дырочку времени, что затянулась, но не исчезла.
- Ну что, Машка, - тихо сказала она, когда гости разошлись, - вкуснее у нас? Или у тебя?
- У вас, - улыбнулась Мария. - Всегда у вас.
И они сидели вдвоём на кухне, с чашками чая, с усталыми глазами, с блинами, уже остывшими. Молчали. Дышали вместе. И это было счастьем - простым, как воскресные блины, как дом, из которого нельзя уйти навсегда.
А у вас какие семейные традиции? Делитесь в комментариях 💬 Подписывайтесь на канал 🫶 у меня много интересных историй 🩷