«Каждый человек иногда хочет уйти от жизни. А потом находит себя в кабаре, между дамой в перьях и философом с бутылкой.»
После встречи с женщиной на перекрёстке — той самой, с двумя глазами, как колодца, и голосом, от которого начинали вянуть ногти, — доктор впервые задумался о необходимости отдыха. Он шёл тогда домой по обочине, мимо просохших майских луж, и вдруг понял: с октября он не выходил в отпуск. А ведь у него, вообще-то, тонкая душевная организация. Почти хрустальная. Хрупкая, как сосуд с жабьим жиром.
И если сейчас не остановиться, не уехать, не лечь мордой в щи — он начнёт разговаривать с чучелами. Или, хуже того, слушать их.
Доктор взял отпуск.
Настоящий. Со справкой, вздохом и мешком душевного истощения.
— Я уеду, — сказал он.
— Да хоть в пекло, — отозвалась Аграфена. — Только оставь ключ от кладовки и не трогай мой сушёный крысиный хвост.
— Всё под контролем, — заверил батюшка. — Мы с Господом в тандеме. Ну… Он в основном молчит, а я заполняю отчёты.
Он уехал в столицу.
В родовое гнездо.
Особняк на Верхнем Привилегированном проспекте встретил его каменным молчанием и хрустом гравия под сапогами. Дом был старинный, с колоннами, зеркальными залами и антикварной мебелью, которая страдала в тишине. На пороге его ждал дворецкий в перчатках и лёгком неодобрении.
— Добро пожаловать, сударь, — сказал он, как будто доктор вернулся не из глуши, а из изгнания.
— Добро, — отозвался тот и сразу устал.
Дом пах щами, полировкой, нафталином и эмоциональным давлением. Всё было знакомо до оскомины: строгие портреты предков, шуршание шёлковых портьер, рояль, на котором с детства запрещали играть «дичёво».
Маменька встретила его как человека, прошедшего круги ада, но, по её мнению, исключительно по собственной вине.
— Ты совсем измотался, сынок, — сказала она, пристально глядя, не облысел ли он от варварской жизни в деревне.
— Там… много клыков, — пробормотал он, опуская глаза в компот.
— Что?
— Ничего. Просто… много.
Первый день он ел. Много. Под соусами и с серебряной ложечки.
Второй — спал. На перине, которая скучала по нему с осени.
На третий — пришли друзья. Его ровесники по Академии, потомки таких же благородных семей. Опрятные, ухоженные, пахнущие деньгами и лавандой.
Они не понимали.
— Ты должен развеяться! — сказал один, с искренней тревогой.
— Я уже развеялся в труху, — отозвался доктор.
— Мы идём в кабаре «Три Жужелицы». Там поют! Пьют! И показывают номера, от которых твоя ведьма обзавидуется!
Доктор посмотрел на них, как смотрят на тех, кто никогда не доставал из-под кровати куклу с гвоздями. Кто не перевязывал веник, укушенный нечистью. Кто не нюхал аптеку Слизария Булька и не просыпался в луже святой воды.
— У вас, — тихо сказал он, — никто не держит жаб под подушкой.
— Что?
— Ничего. Просто… пойду с вами.
Кабаре встретило его как тёплый удар по психике.
Сцена. Дым. Рояль, игравший сам.
Официанты — как будто живые. Или просто хорошо натренированные покойники.
На сцене — певица с голосом уставшей сирены, усталой от любви и морской соли.
В зале — двое подозрительных графов, старая гадалка в страусовых перьях и мужчина, разговаривающий с собственной шляпой.
У шляпы, кажется, было своё мнение.
— Где ты нашёл таких людей? — прошептал доктор.
— Это город, дорогой, — отозвался друг. — Здесь каждый ищет, где бы спрятать себя от самого себя.
На третьем бокале она вошла.
Та самая.
Попутчица из леса. Но теперь — в красном платье, с перьями, с загадочной улыбкой, и… никто, кроме него, её не узнаёт.
— Кто это? — спросил он.
— Новая звезда кабаре, — ответил друг, прищёлкнув языком. — Говорят, она появилась из ниоткуда. И вино возле неё скисает.
Она вышла на сцену. Спела. Тихо. Старую колыбельную. Голос — как шёпот из детства, где тьма ещё умела обнимать.
У доктора забилось сердце.
У его друга — выпала пломба.
А потом она посмотрела прямо на него.
Улыбнулась.
И прошептала в микрофон:
— Ты не должен был уезжать.
Он сбежал. В плаще. В панике. В полусне.
Бежал по улицам — фонари гудели, как призраки на репетиции. И вдруг… оказался снова в лесу. Ночь. Снег. Та же дорога. Та же тень, вытянутая вдоль пути, как обещание.
Проснулся утром у маменьки на ковре.
В липком поту, как после ночного дежурства.
На плече — пёрышко от красного платья.
А на столе — открытка из кабаре:
«Ждём тебя снова. У нас ещё не всё сказано.»
Вывод:
" Ты можешь сбежать от ведьмы, демонов и рожениц, но если бежать от себя — обязательно попадёшь в кабаре."
Голова — как после заклятия «вытряхни душу и забудь, где нос». В пледе. С пёрышком в рукаве и ощущением, что меня либо соблазнили, либо пригрозили этим.
Я сел. Подумал.
И сразу пожалел.
Был ли я жив? Вопрос философский. Но если меня кто-то и возвращал в мир людей — то исключительно силой маменькиного планирования.
Я побрёл на кухню. Мечтая о каше. Или хотя бы о молчании.
— Сыночек! — раздалось с порога, и мне стало хуже. — Ты как раз вовремя! Завтрак в полном составе!
— В каком составе? — спросил я, всё ещё надеясь на овсянку.
— В девичьем, — гордо объявила маменька. — Отборочный тур!
За столом сидели три девушки.
И каждая — как манифестация глубинного страха холостяка.
1. Олеся.
Дочь владельца мельницы.
Блондинка с голосом, как у поющей козы.
— Мы могли бы основать совместную лечебницу! Я чувствую энергию! Особенно у кур.
2. Домна.
Племянница мясника.
Рыжая, громкая, влюблённая в себя.
— Я умею делать холодец, читать мысли и ломать подковы коленом.
3. Серафима.
Богомольная дочь аптекаря.
Тихая. С глазами человека, который трижды ходил в монастырь и трижды сбегал.
— Я молюсь за ваше здоровье каждую ночь. И за то, чтобы ваши дети не были прокляты.
Я поперхнулся чаем.
— Мам, что это?..
— Это твой шанс, милый, — сказала она, прижав ладони к груди. — Ты у меня граф, врач, красавец — мечта каждой провинции! А я просто открыла список…
— Какой список?
— Ну… Соседки. Пациентки. Дочки подруг. Все с перспективой!
Я переводил взгляд с браслетов Олеси на колени Домны и взгляд Серафимы, который, кажется, сжигал грехи прямо в желудке.
— А родословная, мам? Мы же… ну, старый род. У нас же герб. Портреты.
Маменька обиделась.
— У Олеси мать — потомственная знахарка! По линии прабабушки — барыня.
— Прозвище было “Барыня Стукни-По-Лбу”, — вставила Олеся.
— Домна — училась в пансионе у графини Тряпицыной. Правда, только три дня. Но это уже закалка.
— Я там выиграла борьбу с гувернанткой, — с гордостью сообщила Домна.
— А у Серафимы вообще дядя — архимандрит! Ты посмотри, какие у неё щёчки! Как у иконы!
Я взял вилку. Смотрел на неё, как на телепорт.
— Маменька, мне срочно нужно… в деревню. У меня пациенты. У ведьмы — сбой циклов, у батюшки — пост, а у хряка — отпуск.
— Ты врёшь, — строго сказала маменька.
— Я врач. Я просто красиво формулирую.
На прощание:
Олеся вручила мне аметист.
Домна — фотографию с автографом.
Серафима — образок, который тихо шипел в кармане. Кажется, оттуда доносилось: «Согрешишь — увянет печень».
Вывод:
" Пока ты лечишь других, твоя мама пытается лечить твою личную жизнь.
Без наркоза. С благими намерениями. И девицами, у которых портреты только на амулетах."