— Ты несправедлива, — голос Максима за ее спиной был глухим. Он поставил чашку с характерным стуком. — Я пашу как лошадь! Для нас! Для Алёны! Чтобы у вас все было! А ты… ты вечно недовольна. Вечно ворчишь. Как твоя мать.
Удар был ниже пояса. Анна резко обернулась. Глаза горели.
— Ты вообще слышишь, что я говорю? Или я уже воздух?
Керамическая кружка с глухим «чпоком» разлетелась о кафель кухонного пола. Не со звоном, а именно с тупым, обреченным звуком. Коричневые брызги остывшего кофе украсили нижние шкафчики и Аннины домашние тапочки – розовые, потертые на пятках. Она даже не вздрогнула. Стояла, сжав кулаки, глядя не на осколки, а сквозь Максима, который замер у стола с расстегнутой рубашкой и недоуменным, усталым лицом.
— Анна, ну что за истерика? Кружка же… — Он махнул рукой в сторону хаоса на полу, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Этот жест, этот тон – снисходительный, раздраженный – подлил масла в огонь, который тлел в Анне месяцами.
— Кружка?! — Голос ее сорвался на визгливую ноту, но она тут же взяла себя в руки, сжала челюсти. Говорила сквозь зубы, тихо и страшно. — Это не кружка, Максим. Это последняя капля. Ты забыл. Снова. Совсем. Без смс, без звонка, без «извини, задержался». Просто… растворился. Как всегда, когда это тебе удобно.
Он вздохнул, потянулся к заварочному чайнику. — Работа, Анна. Срыв сроков. Клиент на ушах стоял. Я же писал… — Он замолчал, увидев ее взгляд. Холодный. Как лезвие.
— Писал? В пять дня? «Задерживаюсь»? А у нас сегодня что, Максим? — Она сделала шаг вперед, наступив на лужу кофе. — Сегодня годовщина. Нашей свадьбы. Тринадцать лет.
Тень вины мелькнула в его глазах, но тут же погасла, сменившись привычной защитной броней – усталостью, отстраненностью. — Боже, Анна, ну вот… Я же не специально. Работа… Ты же знаешь, как сейчас все хрупко. Кризис. Каждая сделка на вес золота. — Он отвернулся, наливая себе чай. Звук льющейся воды резал тишину. — Мы же можем отметить в выходные? Сходить куда-нибудь? Ресторан… театр…
— В выходные? — Она рассмеялась. Коротко, сухо, без тени веселья. — В выходные ты будешь отсыпаться после недели. Или сидеть перед телевизором. Или «проверять почту». Как всегда. — Она подошла к окну, отвернулась от него, глядя на темный двор, на редкие огоньки в окнах напротив. Где-то там, наверное, были другие семьи. Где помнят о датах. Где говорят. Где видят друг друга. — Это не про ресторан, Максим. Это про то, что я тебе больше не нужна. Точнее, нужна как фон. Как удобный интерьер. Готовит, стирает, следит за Алёной… А я сама по себе? Мои мысли, мои страхи, моя… тоска? Тебе это неинтересно. Давно.
---
Они встретились на излете двухтысячных. Она – перспективный, но слегка растерянный иллюстратор, только что пережившая болезненный разрыв. Он – амбициозный менеджер в строительной компании, с твердым взглядом и планами покорить мир. Их свели общие друзья на вечеринке в тесной квартирке у кого-то из коллег Анны. Максим заговорил с ней о чем-то незначительном – о музыке, кажется. Но говорил так, будто она единственная в шумной комнате. Смотрел внимательно. И Анна, привыкшая к своей роли «милой, но немного странной художницы», почувствовала себя… замеченной. По-настоящему.
Первые годы были как глоток шампанского – искристые, легкие, полные надежд. Они снимали крошечную «однушку», мечтали о своем уголке, о путешествиях. Максим карабкался по карьерной лестнице, Анна брала заказы на фрилансе, наслаждаясь свободой. Потом – долгожданная ипотека, переезд в эту самую трешку на окраине. Потом – неожиданная, поздняя беременность. Анне было уже 38. Они не планировали так скоро, но… «Судьба», — сказал Максим, целуя ее в макушку, когда они смотрели на две полоски теста. Алёна стала их солнышком, их маленьким чудом. Но с ее рождением что-то необратимо сдвинулось.
Анна почти полностью ушла в материнство, отложив кисти и графический планшет. Фриланс требовал времени и сил, которых не было. Максим же, чувствуя груз ответственности за троих, ушел в работу с головой. Постепенно их общие темы свелись к быту, к Алёне, к деньгам. Объятия стали короче, разговоры – поверхностнее, интим – редким и каким-то… механическим. Анна ловила себя на мысли, что скучает по тому Максиму, который мог часами говорить о ее рисунках, который смешил ее до слез глупыми шутками, который видел в ней не только мать и хозяйку, но женщину. Ту самую, с искоркой. Теперь эта искорка едва теплилась, заваленная грузом невысказанных обид, неуслышанных просьб и бесконечной усталости. Она пыталась говорить – тихо, осторожно, боясь сорваться в скандал. Он отмахивался: «Позже, дорогая», «Устал», «Не сейчас». Любовь, казалось, превратилась в привычное, но хрупкое растение, которое давно никто не поливал.
---
— Ты несправедлива, — голос Максима за ее спиной был глухим. Он поставил чашку с характерным стуком. — Я пашу как лошадь! Для нас! Для Алёны! Чтобы у вас все было! А ты… ты вечно недовольна. Вечно ворчишь. Как твоя мать.
Удар был ниже пояса. Анна резко обернулась. Глаза горели.
— Не смей! Не смей сравнивать меня с ней! — Мать Анны, вечно недовольная, вечно критикующая, была ее личной фобией. Страхом превратиться в такую же вечную жертву. — Я прошу не дорогих подарков, Максим! Я прошу внимания! Просто спросить, как прошел мой день! Посмотреть мне в глаза! Услышать! Ты помнишь, когда мы в последний раз просто… разговаривали? Не о счетах, не о родительском чате? Когда ты в последний раз спрашивал, о чем я мечтаю?
Он промолчал. Сжал губы. В его глазах мелькнуло что-то – растерянность? Досада? Анна не могла разобрать. Он прошелся рукой по лицу, оставив на щеке легкую тень от чернил.
— Мечты… — он произнес слово с трудом, будто оно было ему незнакомо. — Анна, у нас ребенок, ипотека, мне сорок пять, и мир катится в тартарары! Какие тут мечты? Выжить бы. Обеспечить. Вот моя мечта сейчас.
— Обеспечить? — Она усмехнулась. — А мою душу кто обеспечит, Максим? Меня? Я задыхаюсь тут! Я… я не рисую уже три года! Три года! Я превращаюсь в какую-то… тень! В обслуживающий персонал!
— Так рисуй! — выпалил он, раздраженно. — Кто тебе мешает? Алёна в саду целый день! Бери и рисуй!
Просто. Как отрезать. Ее боль, ее творческий голод, ее страх, что талант ушел навсегда – все это он упаковал в одно легковесное «бери и рисуй». Как будто это включить чайник. Горечь подступила к горлу.
— Ты ничего не понимаешь, — прошептала она. — Абсолютно ничего.
В этот момент зазвонил его рабочий телефон. Резкий, требовательный гудок. Максим взглянул на экран, и его лицо мгновенно преобразилось. Напряглось, собралось. Приняло то самое деловое выражение, которое Анна видела все чаще и которое так ненавидела.
— Кто это? — он ответил, уже отворачиваясь от нее, шагая в сторону гостиной, голос сразу стал ровным, профессиональным. — Да, слушаю вас… Проблема с поставкой? Я предупреждал… Нет, это недопустимо…
Анна стояла посреди кухни, среди осколков и кофейных луж, и слушала, как он говорит с кем-то там, с миром, который был ему явно важнее ее слез, ее разбитой кружки, их разбитой годовщины. Чувство одиночества накрыло ее с такой силой, что она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Это был не просто звонок. Это был символ. Яркий, болезненный. Ее место в его системе координат было где-то в самом конце списка приоритетов. После работы, после проблем, после этого чертового клиента.
Она не стала убирать осколки. Медленно, как во сне, прошла мимо него – он стоял у окна в гостиной, жестикулируя свободной рукой, полностью поглощенный разговором – и зашла в их спальню. Закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Отделилась. Тишина комнаты оглушила ее после грохота эмоций на кухне. Она подошла к старому секретеру в углу – своему «убежищу». Открыла нижний ящик, заваленный старыми бумагами, альбомами. На самом дне лежала папка. Толстая, пыльная. Она достала ее, села на пол, прислонившись к кровати, и открыла.
Акварели. Графика. Наброски. Ее мир. Мир до Максима, до ипотеки, до Алёны. Мир ярких красок, смелых линий, фантазий. Листы шуршали под ее пальцами. Вот эскиз старой площади города, где они гуляли в первые месяцы. Вот забавная карикатура на их общего друга. А вот… серия набросков Максима. Спящего. Читающего. Смеющегося. Таким она его любила. Таким она его видела. С таким вниманием к каждой морщинке у глаз, к изгибу губ.
По щеке скатилась слеза и упала на бумагу, расплываясь легким облачком по старому карандашному наброску. Она не пыталась ее стереть. Просто сидела, листая страницы прошлого, и плакала. Тихими, безнадежными слезами. По себе. По нему. По тому, что они потеряли и, казалось, уже не вернуть.
---
Сколько времени прошло? Час? Два? Дверь в спальню тихо открылась. Максим стоял на пороге. Вид у него был… потерянный. Рабочий пыл угас. Он увидел ее на полу, среди разбросанных рисунков, с заплаканным лицом, прижавшую к груди папку. Увидел слезу на бумаге.
— Анна… — он начал, голос охрипший. — Я… Извини. Этот звонок… это был… — Он замолчал, не зная, что сказать. Его взгляд упал на рисунки. На его собственное лицо, запечатленное ее рукой много лет назад. Он медленно подошел, опустился на корточки рядом с ней. Не прикасаясь. — Что это? — спросил он тихо, указывая на папку.
— Я, — ответила Анна просто. Голос был ровным, но внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. — Это была я, Максим. Та, которую ты когда-то любил. Которая тебе была интересна. Которая не была просто «женой» и «мамой». Которая мечтала. Которая видела тебя. — Она подняла на него глаза. В них не было больше гнева. Только бесконечная усталость и… пустота. Та самая пустота, которая пугала его больше крика. — А где ты? Тот, который любил меня? Не свою идею семьи. Не свою роль кормильца. А меня? Жив ли он еще? Или его тоже похоронили под грузом «надо» и «работа»?
Он смотрел на рисунки. На свое молодое, одухотворенное лицо на наброске. Потом поднял глаза на нее. На ее осунувшееся лицо, на следы слез, на седину у висков, которой раньше будто не замечал. Что-то в его взгляде дрогнуло. Какая-то броня треснула. Он протянул руку, не к ней, а к рисунку – к тому, где он смеялся. Провел пальцем по линии.
— Я… не знал, — прошептал он. Голос сорвался. — Я не знал, что тебе так… плохо. Что ты… так тоскуешь по этому. — Он махнул рукой на рисунки. — Я думал… все нормально. Ты не жалуешься. Алёна счастлива. Дом… есть. Я пашу… — Он замолчал, будто осознавая всю убогость этих оправданий перед лицом ее безмолвной агонии. — Я просто… забыл. Забыл смотреть. Забыл спрашивать. Забыл… видеть тебя. Прости.
Слово повисло в воздухе. Не то привычное, формальное «извини», а что-то глубже. Рваное. Искреннее. В его глазах стояла неподдельная боль. Боль от осознания собственной слепоты. Собственного эгоизма. От понимания, какую пропасть он вырыл своим равнодушием.
Анна смотрела на него. На этого человека, который был когда-то ее всем. В котором она сейчас видела и незнакомца, и того самого Максима, чей смех она когда-то так любила рисовать. В ее душе не было мгновенного прощения. Не было облегчения. Была только оглушительная тишина после долгой бури и леденящее осознание: точка невозврата пройдена. Молчание затягивалось. Оно было густым, тяжелым, наполненным всем несказанным за эти годы. Она видела, как он ждет. Как надеется, что это «прости» что-то изменит. Но она не могла. Еще не могла. Она собрала рисунки, аккуратно сложила их обратно в папку. Движения были медленными, точными. Она встала. Ноги немного дрожали.
— Прости? — она повторила его слово. Без интонации. — За что, Максим? За разбитую кружку? За забытую дату? — Она покачала головой. — Это мелочи. Шум. Прости за то, что ты перестал быть моим мужем? За то, что я перестала быть твоей женой? За то, что мы потеряли нас? За это… простить нельзя. Это… не прощается вот так. Словом. — Она поставила папку обратно в ящик, но не закрыла его. Оставила приоткрытым. Символ. — Это… надо заслужить. Если… если еще возможно.
---
Он остался сидеть на полу. Сгорбившись. Похожий на сбитого мальчишку. Она прошла мимо него, вышла в гостиную. Взяла телефон. Набрала номер матери Максима.
— Марина Петровна? Это Анна. Извините за поздний звон… Да, все нормально. Просто… не могли бы вы взять Алёну на выходные? Да… Да, спасибо большое. Я… мы… нам нужно поговорить. Да. Спасибо.
Она положила трубку. Обернулась. Он стоял в дверях спальни, бледный. Услышал.
— Ты… отсылаешь Алёну? — спросил он шепотом.
— Да, — ответила Анна твердо. Глядя прямо на него. — Нам нужно поговорить. Без нее. По-настоящему. Решить. Что дальше. Потому что так… — она обвела рукой квартиру, их жизнь, — так больше не может быть. Ни для меня. Ни, думаю, в глубине души, для тебя. Мы либо находим путь друг к другу заново. Либо… — она не договорила. Не надо. Он понял.
---
На следующий день Алёну забрала бабушка. Квартира опустела. Звенящая тишина после детского смеха была непривычной, почти пугающей. Они сидели в гостиной. На столе – две чашки чая. Не кофе. Анна не стала его варить. Максим выглядел потрепанным, не выспавшимся. Он первым нарушил тишину. Не о работе. Не о деньгах. Он спросил о ее рисунках. Спросил как. С интересом. С усилием, будто вспоминая давно забытый язык.
Разговор был трудным. Рваным. Со слезами. Со срывами. Со стыдом. С болью. Они копались в завале обид, непонимания, упущенных возможностей. Не за один день. И не за два. Это был только первый шаг. Шаг в непролазную чащу их общего запустения. Но это был шаг. Не в сторону друг от друга. А навстречу. Хрупкий, неуверенный.
Поздно вечером, когда слова иссякли, а усталость свалила с ног, Анна молча встала и пошла на кухню. Максим последовал за ней. Она достала две новые простые кружки – белые, без узоров. Налила чаю. Подвинула одну ему. Он взял. Их пальцы не коснулись. Они сидели за одним столом. Молча. Слушая тиканье часов и собственное тяжелое дыхание после боя. Боя за себя. За них.
За окном заморосил мелкий, осенний дождь. Первые капли застучали по стеклу. Как слезы. Как обещание омыть, очистить. Или просто добавить сырости. Время покажет. Анна подняла взгляд от чашки. Максим смотрел на нее. Не сквозь. В нее. С усилием. С вопросом. И, возможно, с крошечной искоркой той самой старой надежды.
Она не улыбнулась. Но и не отвела глаз. Впервые за долгое время они просто смотрели. Не видя проблем, обязанностей, разочарований. Видя человека. Чужого? Раненого? Знакомого? Пока не знали. Но смотрели. И в этой тишине после бури, под шепот дождя, заваренный чай в белых кружках, казался самым важным жестом за последние годы. Началом. Или концом. Но уже не застоем.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕