– Мила, не позорь нас! – резко сказал Артем, стараясь сохранять улыбку для соседей по столу. – Ты ведешь себя как капризный ребенок!
– Ребенок? Я давно взрослая! Чтобы видеть ваше лицемерие! Вы оцениваете людей только по кошельку и связям! Илья стоит десяти таких, как ваши "перспективные" женихи! – Она встала, опрокинув бокал. Вино растеклось по скатерти, как кровь. – Я ухожу! К нему!
Деревня Заречье. Ночь. Глухая, как погреб.
Надя, двадцатилетняя, с лицом, заострившимся от боли и страха, сжимала край старой, скрипучей кровати. Бабка Полина, повитуха с мозолистыми руками и одним глазом, что видел больше, чем положено, ворчала:
– Тужься, девонька! Не барин у тебя, чтоб ждать! Мужик-то где? Опять под забором?
– В городе... на заработках... – простонала Надя. Мир сузился до адской боли внизу живота и тусклого светца керосиновой лампы. Дверь скрипнула. В избу, пропахшую дымом и сушеными травами, вошла старая цыганка Маруся, соседка. Глаза, черные, как угольки, сверкнули в полумраке.
– Слышу, стон стоит, – прошамкала она. Подошла, положила холодную, сморщенную руку на вздымающийся живот Нади. – Ох, и силен же! Мужик будет! Родится в полночный час... под знаком волка. – Она наклонилась к самому уху Нади, и ее шепот стал шипящим, пророческим: – Встретит он Городское Солнце свое. Но Солнце то... обожжет. И тьма накроет. Выберет ли он свет после тьмы... хм... судьба в тумане.
И ровно в час ночи, под завывание ветра в трубе, родился Илья. Кричал так, будто бросал вызов миру и этой убогой избе. Надя, обессиленная, плакала и смеялась, прижимая к груди маленький, горячий комочек своей бедной, но такой желанной судьбы.
В тот же час. Престижный роддом. Город.
Вера, в шелковом халате, уложенная в палату, больше похожую на номер люкс, смотрела в окно на ночные огни. Рядом – муж, Артем, успешный бизнесмен, нервно перебирал бумаги.
– Вера, дорогая, ты уверена, что не хочешь эпидуралку? – спросил он, не отрывая глаз от экрана планшета.
– Я все продумала, Артем, – ответила Вера с ледяным спокойствием. – Естественные роды – оптимальный старт для лидерских качеств. Доктор Маргарита – лучшая в городе. Все будет идеально.
Роды были стремительными, клинически чистыми. Ровно в час ночи, под мягкий свет дизайнерских светильников и тихую классическую музыку, родилась Мила. Кричала негромко, изящно. Ее сразу положили на грудь Веры, которая улыбнулась – победоносно, как после удачно заключенной сделки. Артем сфотографировал на дорогой телефон: "Наше сокровище".
---
Деревня.
Жизнь Нади с Ильей была соткана из тяжелого труда и простых радостей. Рассветы в коровнике, прополка огорода под палящим солнцем. Илья рос, как полевой цветок – крепкий, смышленый, с глазами, в которых светилась природная смекалка и доброта. Он рано научился колоть дрова, косить траву, чинить забор. Его мир был наполнен запахами сена и дыма, звуками леса и деревенских посиделок. Марусино предсказание висело над Надей темной тучкой, но сын был ее солнцем, отгонявшим страхи. "Городское Солнце"? Какое ему дело до их деревни?
Город.
Жизнь Милы была расписана по минутам: элитный детский сад, потом школа с углубленным английским и китайским, балет, фортепиано, теннис. Ее мир – это зеркальные стены их пентхауса, ковры ручной работы, няни-гувернантки, светские рауты с родителями. Она была идеальным проектом Веры и Артема: красивая, умная, воспитанная, с легким, но непреодолимым холодком в глазах. Ее путь был предопределен: престижный вуз, блестящая карьера, брак с равным по статусу. О деревнях она знала только из романтизированных фильмов и книг.
---
Наше время. Городской парк. Лето.
Илья, теперь 20-летний парень с открытым лицом и сильными руками, приехал в город на сезонные работы – бригада строила коттеджный поселок. После смены, в застиранной футболке и рабочих штанах, он шел через парк, любуясь чужой, непривычной красотой фонтанов и клумб. Купил мороженое, сел на скамейку.
Мила, 20 лет, в белом льняном платье от дизайнера, с портфелем из дорогой кожи, спешила на встречу с подругами в модное кафе. Задумалась, споткнулась о неровную плитку. Портфель выскользнул из рук, разлетелись бумаги. Она вскрикнула от досады.
– Эй, не крутитесь! – раздался спокойный голос рядом. Илья, одним движением подхватив ее под локоть, не дал упасть. – Все цело? – Он уже наклонялся, собирая ее бумаги.
– Да... Спасибо, – Мила смущенно поправила волосы. Их взгляды встретились. Серые, глубокие, немного усталые глаза Ильи и большие, изумрудные, привыкшие оценивать глаза Милы. Что-то щелкнуло. В воздухе.
– Илья, – представился он, протягивая ей папку.
– Мила, – ответила она, принимая. Ее пальцы слегка коснулись его шершавых, в царапинах и следах раствора, пальцев. – Вы... вы меня спасли от позора и разбросанного диплома.
– Диплома? – удивился он. – Вон оно что. А я думал, просто бумажки. – Он улыбнулся, и его лицо озарилось теплом и простодушием, так не похожим на улыбки ее окружения. – Я пока только стены строить умею, не дипломы писать.
– Стены – это тоже важно, – неожиданно для себя сказала Мила. Они стояли у фонтана, болтая ни о чем и обо всем сразу. О городе, о деревне, о работе. Полчаса пролетели как мгновение. Они обменялись номерами. "Солнце" встретило "Солнце".
Первое свидание. Не гламурное кафе, а уютная пиццерия, где Илья с аппетитом уплетал большую пиццу, а Мила, смеясь, вытирала ему соус с подбородка салфеткой. Он рассказывал о стройке, о том, как вчера чуть не упал с лесов, шутил над бригадиром. Она слушала, завороженная его искренностью, его жизнью. Он слушал ее рассказы об учебе, о родителях, о светской суете – и в его взгляде не было зависти, только искренний интерес и легкая грусть.
---
Под дождем, у подъезда ее дома. Она выбежала проводить его до такси. Капли стекали по его лицу, по ее щекам. Он вдруг снял свою рабочую куртку, накинул ей на голову.
– Простудишься, Солнце, – сказал он тихо.
– Не бойся, – прошептала она, поднимая на него глаза. Расстояние между ними исчезло. Его губы были теплыми и чуть шершавыми. Ее мир перевернулся. Дождь, город, стройка, элитный пентхаус – все растворилось. Остался только он.
---
Мила уговорила родителей на "неделю экологического туризма". Сердце ее колотилось, когда старенький автобус высадил ее на пыльной остановке в Заречье. Илья встретил на видавшем виды "жигуленке", сияя.
Деревня оглушила Милу. Запахи: навоза, сена, дыма, земли. Звуки: мычание коров, лай собак, скрип колодца, громкие голоса. Грязь под ногами, куры на дороге. Дом Нади – маленький, покосившийся, но уютный, с вышитыми занавесками и горшками герани на окнах.
Надя встретила их на крыльце. Высокая, суховатая, с лицом, изборожденным морщинами и загаром. Ее глаза, такие же серые, как у Ильи, оценивающе скользнули по Миле – по ее дорогим, но практичным для деревни джинсам, по белой блузке, по лицу, где еще не стерлась городская белизна.
– Заходи, – сказала Надя просто. Никаких восторгов. Мила почувствовала себя чужим, нелепым существом.
Привыкание. Первые дни были трудны. Туалет во дворе. Умывание из таза. Простая еда: картошка в мундире, соленые огурцы, парное молоко, от которого Милу чуть не стошнило. Надя почти не разговаривала с ней, занимаясь хозяйством. Но Илья был рядом. Он показал ей речку, учил ловить рыбу на удочку, она визжала от восторга и брезгливости одновременно. Катали на стареньком мотоцикле по полям – ветер в лицо, свобода! Вечером – посиделки на завалинке, чай из самовара, Надина стряпня, пироги с капустой оказались божественны! Мила слушала байки местных мужиков, смеялась до слез.
Надя заметила, как Мила, стесняясь, гладит старую вышитую рубашку Ильи, висевшую на гвоздике.
– Нравится? – спросила она неожиданно.
– Очень! – воскликнула Мила. – Такая... живая.
Надя молча подошла к сундуку, достала другую рубашку – женскую, с тонким, старинным узором. Чистую, накрахмаленную.
– На, примерь. Бабушкина.
Мила надела. Рубашка пахла травой и солнцем. Надя поправила воротник, ее жест был неожиданно нежным.
– Идет... – пробормотала она. И в ее глазах мелькнуло что-то теплое. Признание? Мила расплакалась. От счастья, от принятия, от этой простой красоты. Они пили чай с пирогами, разговаривали. Надя рассказала о молодости, о цыганке Марусе. Мила рассказала о своем холодном, красивом мире. Две женщины нашли общий язык на кухне старого деревенского дома.
---
Возвращение в город было как прыжок в ледяную воду. Родители Милы, Вера и Артем, встретили ее рассказы о деревне вежливым, но ледяным неодобрением.
Илья пришел в пентхаус в новом, но простом костюме, с букетом полевых цветов. Артем встретил его как ревизор. Осмотр с ног до головы. Рукопожатие – сухое, краткое.
– Итак, Илья... – начал Артем за обедом. – Строитель. Благородный труд. А планы? Остаешься на стройке? Или... в деревню? – В его голосе звучало "обратно в грязь".
– Пока на стройке, – спокойно ответил Илья. – Учусь заочно. Строительный техникум. Хочу дальше, в институт. Проектировать дома, в которых людям хорошо будет.
– Проектировать? – Вера тонко улыбнулась. – Это требует... определенного кругозора. Связей. Капитала. – Она посмотрела на его руки, лежащие на столе. Рабочие руки.
– Кругозор расширяется, – парировал Илья, глядя на Милу. – А остальное... заработаю.
Разговор не клеился. Артем сыпал вопросами о рынке недвижимости, о современных технологиях – проверяя. Илья отвечал честно, но без светского лоска. Чувствовалась пропасть. Вера искусно направляла разговор на темы, где Мила блистала – искусство, путешествия, светские новости, подчеркивая, в каком мире та существует. Илья слушал, не робея, но и не вписываясь. Уходил он с ощущением, что прошел через минное поле.
---
– Мила, он тебе не пара! – Артем был категоричен. – Ты – бриллиант! Он... грубый самоцвет. Неотесанный! Что у вас общего? Деревня? Романтика пройдет, останется быт. Грязный, тяжелый.
– Папа, ты его не знаешь! – плакала Мила. – Он честный, добрый, сильный! Он любит меня! А не мой статус или твои деньги!
– Любит? – фыркнула Вера. – Конечно, любит. Кто бы не полюбил такую жизнь? Через него ты свяжешься с этой... маргинальной средой. Его мать... цыганское нашептывание? Это же мракобесие! Подумай о будущем! О детях!
– Его мать приняла меня! А вы? Вы видите только его рабочую куртку! – кричала Мила, хлопая дверью своей комнаты.
---
Был благотворительный вечер в отеле "Президент". Мила в вечернем платье, как кукла рядом с родителями. Артем представлял ее важным партнерам. Она улыбалась, но внутри все кипело. За ужином он снова завел речь:
– ...и конечно, Мила понимает, что серьезные отношения требуют серьезного подхода. Выбор спутника – это инвестиция в будущее. Нельзя поддаваться сиюминутным... порывам. Особенно сомнительным.
– Пап, хватит! – прошипела она. – Илья не "сомнительный порыв"! Он лучший человек, которого я знаю!
– Мила, не позорь нас! – резко сказал Артем, стараясь сохранять улыбку для соседей по столу. – Ты ведешь себя как капризный ребенок!
– Ребенок? Я давно взрослая! Чтобы видеть ваше лицемерие! Вы оцениваете людей только по кошельку и связям! Илья стоит десяти таких, как ваши "перспективные" женихи! – Она встала, опрокинув бокал. Вино растеклось по скатерти, как кровь. – Я ухожу! К нему!
Она побежала через зал, не видя ничего сквозь слезы. Выскочила на ночную улицу. Дождь. Яркие огни. Гудки машин. Она перебегала дорогу, не глядя. Резкий визг тормозов. Оглушительный удар. Темнота.
---
Диагноз был жесток: сложный перелом позвоночника. Шансы на то, что Мила будет ходить – минимальны. Мир рухнул.
Илья был рядом с первого дня. Он приезжал после смены, пахнущий цементом и потом. Садился у кровати, брал ее холодную руку в свои теплые, шершавые ладони.
– Зачем ты здесь? – шептала Мила, отвернувшись к стене. Глаза были пустыми. – Теперь я... обуза. Калека. Твое Солнце погасло.
– Дура, – тихо сказал Илья, не отпуская ее руку. – Солнце светит всегда. Даже если его не видно за тучами. Ты – мое Солнце. И точка. Мы будем бороться.
– Зачем? – в голосе ее была бездна отчаяния. – Чтобы всю жизнь возить меня в коляске? Чтобы жалеть? Уходи, Илья. Найди... целую.
Он наклонился, его губы коснулись ее лба.
– Целую я уже нашел. Она здесь. И никуда я не уйду. Мы будем учиться заново. Вместе. Ты сильная. Сильнее всех этих врачей и их прогнозов. Помнишь, в деревне? Ты речку переплыла! А тут... мы просто другую реку переплывем.
Он читал ей книги. Говорил о стройке. О планах – построить дом. Одноэтажный, без барьеров. С большими окнами. Показывал фотографии Заречья. Говорил с врачами, изучал методы реабилитации. Его присутствие было тихим, ненавязчивым, но незыблемым, как скала. В нем не было жалости. Была вера. И безусловная любовь.
Артем приходил тайком, когда Ильи не было. Видел дочь – сломленную, потерянную. Видел, как она оживает, когда приходит он – этот "деревенский парень". Слышал их тихие разговоры, смех сквозь слезы. Однажды он застал Илью, меняющего воду в вазе с цветами у Милы. Просто, молча, аккуратно. Без пафоса, без показухи.
– Илья... – начал Артем, запинаясь. – Я... хочу поблагодарить. За то, что ты с ней. В эти дни.
Илья обернулся, кивнул.
– Не за что. Я люблю ее.
Артем помолчал, глядя в окно на городские огни.
– Я... был не прав. Очень не прав. Я судил... по одежке. По происхождению. Я думал... – он сглотнул. – Я думал, что защищаю ее будущее. А оказалось... – он махнул рукой на дочь, спящую в палате, – ...что самое важное будущее – это то, кто будет рядом в беде. Кто не сбежит. Прости... меня. Если сможешь.
Илья подошел, протянул руку. Артем, после секундного замешательства, пожал ее. Крепко.
– Она поправится, – сказал Илья твердо. – Мы поможем. Вместе.
---
Милу выписали. Домой. В пентхаус, переоборудованный под ее нужды. Настал день, когда приехала Надя. Встреча в роскошной гостиной была ледяной. Надя, в своем лучшем, но простом платье, чувствовала себя не в своей тарелке. Вера и Артем были вежливы, но сдержанны. Илья светился от счастья – Мила дома!
Вечером, когда все разошлись по комнатам, Надя зашла к Илье. Он укладывал Милу.
– Сынок, выйдем, поговорим, – сказала Надя тихо, но властно.
Они вышли на балкон. Город горел внизу огнями.
– Илюш, – начала Надя, не глядя на него. – Видела я ее. Девка... хорошая. Раньше. А теперь... – она махнула рукой в сторону спальни. – Калека. На коляске. На всю жизнь. Ты что, свяжешься? Тащить ее на себе? Жалеть? Лучшие годы на уход? Ты мужик! Сильный! Найди себе здоровую, крепкую! Детей родит! А эта... – голос Нади ожесточился, – ...эта тебе только обуза. Я ведь предупреждала! Солнце обожжет! Вот оно, обожгло! Не связывайся, сынок! Поехали домой. Забудешь.
Илья смотрел на мать, и в его глазах горели сначала боль, потом гнев, потом бесконечная усталость.
– Мама, – сказал он очень тихо. – Ты знаешь, что самое страшное в калеке? Не то, что она не ходит. А то, что ее считают калекой. Недочеловеком. Брошенным. Как меня когда-то. Помнишь? "Безотцовщина", "детдомовский". Мила... она не калека. Она – Мила. Моя Мила. Моя любовь. Моя ответственность. Моя семья. Я выбрал ее. Здоровую. И выбрал сейчас. И буду с ней. До конца. Если ты не принимаешь мой выбор... – он глубоко вздохнул, – ...это твоя беда. Но не упрекай ее. И не упрекай меня. Домой я не поеду. Мой дом – здесь. С ней.
Надя смотрела на него, и в ее глазах плескалось море обид, страхов, предрассудков и... бессилия. Она ничего не сказала. Развернулась и ушла. Наутро она уехала в деревню. Молча. Илья остался. У окна спальни стояла коляска. Мила, притворившись спящей, слышала весь разговор. Слезы текли по ее щекам беззвучным потоком. Но когда она услышала шаги Ильи, вернувшегося в комнату, она открыла глаза. Илья подошел, сел на край кровати, взял ее руку.
– Я все слышала, – прошептала она.
– И? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.
– Я... боюсь быть обузой.
– А я боюсь жить без тебя, – сказал он просто. – Мы справимся. Вместе. Помнишь речку в Заречье? Мы ее переплывем. Обязательно.
Он наклонился и поцеловал ее. В этом поцелуе было все: боль, страх, бесконечная усталость от борьбы, и – непоколебимая сила любви, которая светила сквозь самую густую тьму, как то самое Солнце, что взошло над двумя мирами двадцать лет назад, предсказанное и непредсказуемое. Мила сжала его руку. В ее ладони был маленький, засушенный цветок из Заречья – символ другого мира, другой жизни, другой любви. Они выбрали друг друга. Несмотря ни на что.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕