Пепел и ключи
Ночь не принесла забвения. Сон был рваным, липким, как паутина. Я проваливалась в него и тут же выныривала, словно боясь задохнуться. Каждый раз перед глазами стояли две фразы из блокнота. Одна, написанная моим собственным, но чужим, одержимым почерком: «Мы должны сжечь все дотла». И вторая, приписанная красными чернилами, как капля крови: «Прости».
Кто просил прощения? Я? У кого? Или это были не мои слова?
Я сидела на кровати, обхватив колени, а за окном светало. Бледная акварель зари заливала небо над Волгой. Головная боль, моя верная спутница, отступила, оставив после себя звенящую, холодную ясность. Прошлой ночью я была жертвой, потерянной девочкой, ищущей помощи. Этой ночью я стала следователем. Блокнот лежал на подушке рядом со мной. Это была не просто записная книжка. Это был первый ключ. Вещественное доказательство того, что официальная версия — «поскользнулась, ударилась, забыла» — была ложью от первого до последнего слова. Несчастные случаи не требуют сжигать все дотла.
Утром на кухне мама готовила сырники. Она напевала что-то из шансона, стараясь создать островок домашнего уюта посреди нашего ледяного молчания. Ее спина была напряжена. Она чувствовала, что во мне что-то изменилось.
— Доброе утро, милая, — сказала она, не оборачиваясь. — Как спалось? Голова не болит?
— Доброе утро. Спалось отлично, — ответила я, садясь за стол.
Ложь номер три за неполные сутки.
— Мам, а мы жгли большие костры тем летом? Ну, Летом Пятнадцать. Что-то такое припоминается… запах дыма.
Ее рука с лопаткой замерла на полпути к тарелке. На долю секунды. Но я увидела. Плечи напряглись, мелодия оборвалась.
— Костры? — она обернулась, и на ее лице была идеально выверенная маска недоумения. — Нет, что ты. Дедушка всегда запрещал жечь большие костры вне специально оборудованного места. Пожарная безопасность, ты же знаешь. Наверное, тебе приснилось.
Она поставила передо мной тарелку с сырниками, украшенными ягодами и сахарной пудрой. Идеальная картинка. Идеальная ложь. Я поняла: слово «сжечь», слово «огонь» — это мина. И я только что видела, как моя мать искусно обошла ее.
Я решила действовать по-другому. Разбить их монолитную стену лжи можно было только по одному кирпичику. И самым шатким, самым податливым кирпичиком была Мира.
Я нашла ее там, где и ожидала — на маленьком песчаном пляже на восточной стороне острова. Она сидела на корточках у воды и строила замок из песка, совсем как в детстве. Она всегда что-то строила, когда нервничала. Хрупкие, беззащитные сооружения, которые смоет первой же волной.
Я подошла тихо и села рядом. Она вздрогнула.
— Привет, — сказала я мягко.
— Привет.
— Помнишь, как мы здесь нашли ту странную корягу, похожую на дракона? И таскали ее за собой все лето, пока Женя случайно не сжег ее в мангале.
Мира слабо улыбнулась.
— Помню. Ты тогда с ним два дня не разговаривала.
— Мы были хорошими друзьями, правда? — спросила я, глядя ей в глаза.
Она кивнула, снова уставившись на свой замок.
— Мы доверяли друг другу.
Я достала из кармана блокнот и раскрыла его на последней странице. Я не стала ничего говорить, просто протянула его ей.
Мира посмотрела на знакомые строчки, и ее лицо изменилось. Краска схлынула с него, оставив мертвенную бледность. Губы задрожали. Она подняла на меня глаза, полные ужаса.
— Где ты это взяла? — прошептала она.
— В своей комнате. Это ведь мой почерк, да?
Она молчала, только часто-часто дышала.
— Мира, что это значит? Что мы должны были сжечь? Пожалуйста, скажи мне. Ты ведь мой самый близкий друг.
В ее глазах блеснули слезы. Она вскочила на ноги, отряхивая песок с коленей.
— Не надо, Катя. Пожалуйста, не надо, — ее голос срывался. — Выбрось этот блокнот. Забудь. Это все было… это было ради тебя. Чтобы защитить тебя!
Она развернулась и побежала прочь по тропинке, оставив меня одну с ее загадочными словами. «Ради тебя». Они не лгали, чтобы спасти себя. Они лгали, чтобы спасти меня. Но от чего?
Возвращаясь к дому, я увидела на крыльце Михалыча.
— Катерина Сергеевна, — прогудел он, сняв кепку. — Дедушка ваш велел вам быть в «Гнезде» через полчаса.
Сердце ухнуло вниз. Вызов к патриарху. Значит, Мира уже донесла. Или он сам все чувствовал, как паук в центре своей паутины.
«Гнездо» встретило меня тишиной и запахом старого дерева и воска. Дед ждал меня в своем кабинете. Это была не комната, а святилище его власти. Огромный дубовый стол, стены, заставленные книгами в кожаных переплетах, старинные карты на стенах. И сам он — в кресле, похожем на трон. Седой, прямой, с пронзительными, невыносимо ясными глазами.
— Здравствуй, внучка, — сказал он, не улыбаясь. — Присаживайся. Как твое здоровье?
— Спасибо, дедушка. Хорошо.
— Это радует. Я слышал, ты проявляешь интерес к прошлому.
Его голос был спокойным, почти ласковым, но от этого спокойствия по спине бежали мурашки.
— Я просто пытаюсь вспомнить, — сказала я, стараясь казаться спокойной.
— Память — сложный механизм, — он постучал пальцами по столу. — Иногда она милосердно скрывает то, что нам не нужно видеть. Раны лучше не трогать, Катюша. Иначе они никогда не заживут. Мы все здесь очень тебя любим. И мы все о тебе заботимся. Мы хотим, чтобы ты была счастлива и здорова.
Это не был диалог. Это был монолог. Ультиматум, облеченный в форму заботы. Он не угрожал. Он просто констатировал факт: есть черта, за которую мне нельзя переходить. Ради моего же блага.
— Пойми, — продолжал он, смягчившись, — семья — это самое главное. Это крепость. А в крепости должны быть крепкие стены и надежные бойницы, а не дыры от ненужных раскопок. Иди, погуляй. Наслаждайся летом. Не думай о плохом.
Я вышла из «Гнезда» с ощущением, будто на меня надели невидимый ошейник. Теперь я знала: против меня не только трое моих друзей. Против меня был он. Глава клана. И ставки в этой игре были гораздо выше, чем я думала.
Разговор с дедом изменил мою тактику. Мягкий подход с Мирой провалился. Теперь нужна была сила. И я пошла к Жене.
Я нашла его у старого сарая, где хранились дрова. Он с каким-то остервенением рубил поленья. Мускулы на его руках перекатывались, лицо было мокрым от пота. Он вымещал на дровах какую-то свою злость. Идеальный момент.
Я подошла и встала так, чтобы он меня видел.
— Что, тоже решил помочь Михалычу? — он попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Хватит, Женя, — сказала я холодно. Я не стала показывать ему блокнот. Я решила бить в лоб. — Вы что-то сожгли. Тем летом. И это было связано со мной.
Он замер с поднятым топором. Улыбка сползла с его лица.
— Что за бред ты несешь?
— Это не бред. Я знаю, что был огонь. Мама это подтвердила, сама того не желая. И Мира тоже. Так что хватит играть в веселого идиота. Что вы сожгли?
Его лицо побагровело.
— Ты ничего не понимаешь! — рявкнул он, с силой вонзая топор в колоду. — Ни черта не понимаешь! Хватит всех мучить! Тебя, нас, родителей! Живи спокойно! Врачи же сказали — забудь! Почему ты не можешь просто забыть?!
Его ярость была не похожа на страх Миры. Это была ярость загнанного в угол человека. Он защищался. И эта защита была лучшим подтверждением моей правоты.
Я ушла, оставив его выкрикивать что-то мне в спину. Два провала. Одна слабая ниточка — «это было ради тебя». И одна стена — гнев Жени и приказ деда. Оставался только Глеб. Самый сложный. Самый закрытый. Моя единственная надежда.
Он нашел меня сам.
Поздно вечером, когда дом уже спал, в мое окно прилетел маленький камешек. Я выглянула. Внизу, в лунном свете, стояла его фигура. Он жестом показал мне идти к старому эллингу — лодочному сараю на берегу.
Я выскользнула из дома, как тень. Воздух был прохладным и пах рекой и цветущей липой. В эллинге пахло смолой и старыми сетями. Глеб ждал меня внутри.
— Они рассказали, что ты их допрашивала, — сказал он без предисловий. — И что ты была у деда.
— Я ищу правду, Глеб. Свою правду.
— Катя, ты играешь с огнем, — сказал он устало. — В буквальном смысле. Ты не понимаешь, во что лезешь.
— Тогда объясни! Ты единственный, кто может. Ты обещал помочь мне вспомнить.
Он подошел ко мне ближе. В полумраке его глаза казались черными провалами.
— Я не могу рассказать тебе все. Я не нарушу слово, — сказал он твердо. — Но я дам тебе еще один ключ. Ты права. Был огонь. Но ты должна вспомнить не это. Ты должна вспомнить, что горело. И самое главное — почему.
Он помолчал, словно решая, сколько он может мне дать.
— Мы не можем говорить здесь. Иди завтра утром, одна. К старому гостевому домику. Тому, что за теннисным кортом. Туда, где мы…
Он не договорил, но я поняла. Место, где мы прятались от всех. Место, где мы впервые поцеловались Летом Четырнадцать.
— Что там? — прошептала я.
— Ответы там не лежат на земле, Катя. Но, может быть, там твоя память даст тебе еще один кадр. Просто побудь там. Почувствуй.
Он коснулся моей щеки, его пальцы были холодными.
— Будь осторожна, — сказал он и исчез в темноте.
Теперь у меня было два ключа. Блокнот и место. Пепел и ключ.
На рассвете, пока весь остров еще спал, я шла по росистой траве к старому домику. Сердце колотилось в груди — от страха и от предвкушения. Я шла к пеплу своего прошлого, надеясь, что из него, как феникс, сможет возродиться моя память. Я не знала, что найду там правду, которая окажется страшнее любого огня.
