Нина не говорила. Она молчала так оглушительно, что звон стоял в ушах. Обычно тихая, светлая, как летний день, в этот раз она пришла с тенью под глазами и волосами, похожими на паклю. Безжизненными. Как она сама.
- Кончики подровнять, Ксюш, - бросила она, не глядя на меня в зеркало.
Я взяла в руки прядь. Сухая, ломкая. Волосы не врут. Они первыми кричат о беде.
- Что-то случилось, Ниночка? - спрашиваю мягко, и ножницы в моих руках начинают свой тихий танец. Щёлк-щёлк. Словно отсекают что-то лишнее, ненужное.
Она молчала почти до середины стрижки. А потом зеркало, видимо, развязало ей язык.
- Мама приходила на прошлой неделе, - начала она глухо. - Странно так. Позвонила с улицы: «Нинуль, я к тебе на минутку, в уборную и чаю выпить». Игорь дома был один. Я еще удивилась, она к нему без меня никогда не заходит. Сказала мужу, чтоб встретил. А дальше… цирк.
Она рассказывала, а я видела эту картину, как наяву. Валентина Петровна, её мать, - женщина старой закалки, кремень. Вечно подтянутая, с гордой осанкой и взглядом, который, кажется, видит все твои недостатки. И вот эта скала влетает в квартиру зятя, сует ему сумку и несется в туалет. Гремит там чем-то. Выскакивает, требует кофе, который отродясь не пила. Делает глоток, морщится: «Гадость!» - и уходит, даже не попрощавшись.
- Игорь тогда только плечами пожал. Списал на её обычные странности. А через неделю… Ксюш, он мне звонит на работу и таким голосом, ледяным, говорит: «Нина, зайди на сайт недвижимости».
Я замерла с расческой в руке. Нина подняла на меня глаза в зеркале. В них стояла такая мука, что у меня сердце сжалось.
- Наша квартира. Наша. Фотографии кривые, мутные. Снято наспех, тайком. На одной даже спина Игоря видна… А номер телефона - мамин.
Она замолчала, сглотнув комок в горле. Я молча продолжала работать, давая ей выдохнуть. Тихий щелк ножниц был единственным звуком в нашем маленьком мире.
- Он позвонил ей. Я бы не смогла. Он был спокоен, как удав. «Валентина Петровна, добрый день. Вы зачем нашу квартиру продаете?» А она, представляешь, даже не смутилась. «Ой, да что ты панику поднял! Я в риелторы пошла, мне база нужна для показа. Не на улицу же я вас выгоню». Ложь. Наглая, неприкрытая. Будто тебе в лицо плюнули, а потом говорят, что это божья роса.
Игорь потребовал немедленно удалить объявление. Мать фыркнула и бросила трубку. Вечером, после моего звонка, полного слез и упреков, объявление исчезло. Но что-то сломалось. Не в телефоне. Между нами. Между мной и мужем. Между мной и матерью.
- Он прав, Ксюш. Это наш дом. Наше гнездо, которое мы с ним вили по перышку. А она в него влезла грязными сапогами. Но я не могу… я смотрю на неё и не могу её ненавидеть. Я чувствую себя предательницей. И её, и Игоря.
Месяц они почти не разговаривали. Холодная война, где самое страшное оружие - молчание. А потом у Валентины Петровны был день рождения. Нина, набравшись смелости, поехала к ней с тортом и букетом хризантем, пахнущих осенью и горечью.
Она застала мать в старом кресле. Та даже не обернулась. Сидела, сжавшись в комок, и смотрела в окно.
- Поставила торт на стол, - шептала Нина, а я уже не стригла, а просто гладила её по волосам. - Тишина такая… мертвая. И я вижу на серванте её балерину. Фарфоровую. Немецкая, трофейная. Её главная драгоценность. Она мне в детстве не разрешала к ней даже прикасаться. Говорила: «Это моя несбывшаяся мечта». Она ведь в балетное училище поступала, не прошла…
И вот в этой звенящей тишине, натянутая, как струна, Нина потянулась поправить салфетку под вазой и неловко задела эту фигурку. Хрупкая балерина качнулась, мгновение висела в воздухе и с сухим, хрустальным звоном разбилась об пол.
- Я замерла. Думала, она меня убьет. Сейчас закричит, выгонит… А она…
Нина зарыдала. Тихо, беззвучно, уронив голову на грудь. Слезы капали на пеньюар.
- Она повернулась, посмотрела на осколки… и её лицо, такое всегда жесткое, гранитное, вдруг сморщилось, как у ребенка. И она завыла. Не заплакала, а именно завыла. Страшно так, изнутри. Я села перед ней на колени, на эти осколки, а она сквозь слезы начала говорить.
И Нина услышала историю, которую мать носила в себе сорок лет. Как она, молодая девчонка, копила на кооперативную квартиру. Свою. Личную. Где у неё будет красивая посуда и легкие занавески. Как откладывала каждую копейку, отказывая себе во всем. Как уже почти собрала нужную сумму. А потом заболел Нинин отец, и все сбережения ушли на лекарства, которые не помогли. Потом надо было поднимать Нину. Дать ей образование, на которое не было денег. Сыграть свадьбу, «чтобы не хуже, чем у людей».
- «Я отдала тебе свою мечту, дочка, - шептала она. - Я закопала её. А когда увидела твою квартиру, такую светлую, уютную… такую, о какой я мечтала… я с ума сошла. Мне показалось, что если я её продам, то смогу вернуть себе тот, мой дом. Купить хоть конуру, но свою. Понимаешь? Глупость… Старушечья глупость».
Нина замолчала. Я закончила стрижку. В зеркале на нас смотрела другая женщина. Повзрослевшая на десять лет, с глазами, в которых плескалась вековая печаль.
- Я собрала все осколки, Ксюш. Каждый. Хочу склеить. Знаю, что как раньше уже не будет. Трещины останутся. Но я должна…
Она ушла, оставив на полу в парикмахерской не только остриженные волосы, но и фантомную боль чужой, несбывшейся жизни. А я до вечера не могла взяться за ножницы.
Вот и сижу я, смотрю на пустующее кресло и думаю: а сколько таких треснувших балерин мы прячем в своих сервантах, не решаясь признаться даже себе, о чем на самом деле плачет наша душа?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!