Эта фраза в названии статьи часто произносится обывателями и является мифом. В нём сегодня и будем разбираться.
Вы действительно могли сталкиваться с примерами из жизни, когда ребёнка травят в одном коллективе, он переходит в другой, там происходит то же самое, потом в третьем. Обычно в этом месте не очень рефлексирующие взрослые говорят: «Ну тут всё понятно, дело в жертве». И это не всегда и не совсем так.
Ситуации, когда кого-то травят в ответ на поведение, действительно бывают. Хотя напомню, по статистике их гораздо меньше, чем травли без причин. И если с жертвой не работают взрослые, не помогают ей увидеть неэффективные поведенческие модели, то, действительно, куда бы жертва ни пошла, детский коллектив может реагировать травлей, если этот коллектив не обучен взрослыми иначе, здоровыми способами сообщить новенькому, что он ведёт себя неприемлемо. А мы с вами сами знаем, что прицельно детские коллективы пока в массовой школе редко учат эффективным коммуникациям, поэтому риски повторяющейся травли велики.
Гораздо больше травля происходит не в ответ на поведение. Я напомню, что всё ещё работаю над анализом 5700 мировых исследований по школе, так вот тема травли самая горячая. Скоро буду понемногу делиться с вами цифрами и данными. Хотя они все те же, что были 10 и 20 и 40 лет назад. Выводы не меняются. По поводу триггера для травли и причин для травли тоже никаких новых данных, пока нет. Травля происходит в коллективе, которым не управляет взрослый, в коллективе, которому не транслировали конструктивные ценности. Жертвой чаще всего становится тот, кто не вписывается вне зависимости от поведения. Про группы риска, кто чаще всего не вписывается, тоже как-нибудь отдельно напишу.
Так вот вернёмся к жертве. Травля действительно может повторяться. Лонгитюдные исследования выявляют, что виктимизация (это когда ты жертвой становишься) в средних классах является предиктором виктимизации в старших классах. Кстати, по агрессорам такая же картина.
При этом виктимизация может иметь спиралевидный характер (Wójcik et al., 2022). Авторы исследований, выявивших этот спиралевидный паттерн, объясняют это так. Новые порочные круги травли включают неэффективные копинг-стратегии со стороны жертвы (копинг-стратегия – это способ, которым жертва пытается реагировать, справляться с травлей, например, самокритика, обвинение самого себя в том, что происходит), формирующие доминирующий паттерн поведения. Этот паттерн делает жертву неспособной разорвать цикл, даже если она попадает в новую группу сверстников.
Переведём научный язык на простой. Травили ребёнка за внешность, например. В конце концов, он начал обвинять себя в происходящем, к тому же вокруг все говорят: «Других же не травят, что с тобой не так?» Ребёнок начинает верить, что с ним что-то не так. Пытается справляться. Как-то нелепо реагирует, отшучивается в тех ситуациях, где несмешно и это только подчёркивает его подавленное положение, или пытается агрессировать, но от природы не агрессивен, поэтому это выглядит жалко и так далее. В итоге он обвиняет себя: «И правда дело во мне, вот же, других не травят, а я что бы ни делал, не работает. Я урод». Если эту установку не убрать, а просто перевести ребёнка в новый коллектив, к тому же если новый коллектив ничем, кроме новизны не отличается (в нём тоже взрослые не транслируют конструктивные ценности, никто не учит детей здоровой коммуникации), то жертва приходит туда сразу в позиции «я урод». Обычно это видно даже на физическом уровне. Голова в плечи, глаза в пол, ощущение, что ребёнок хочет слиться с пейзажем, чтобы его только не заметили. Травля может повториться. Вот это чаще всего происходит, если ребёнка травят совсем не в ответ на поведение, а «потому что не такой, как мы». Исправить это «не такой, как мы» он не может, в итоге уходит в непрерывный цикл виктимизации.
Поэтому фраза «если во всех коллективах травят, то дело в жертве» — это миф. Во-первых, напомню, что в большинстве случаев, как показывает статистика, травят не за поведение, а за причины, которые ребёнку трудно изменить, да и надо ли? Надо ли менять национальность? Надо ли срочно худеть? Надо ли отрастить недостающую ногу? Надо ли перестать носить очки? Во-вторых, корректнее говорить, что дело не в жертве, а во взрослых, которые жертве не помогли круг виктимизации разорвать.
Этот порочный круг виктимизации я очень чётко видела по своему ребёнку. Точнее, видела, что он легко мог в этот круг попасть. Не буду заново рассказывать всю историю, она подробно описана в моей книге и в самых первых статьях на канале. Это было в 1 и 2 классах. В классе довольно быстро место лидерства взял инклюзивный мальчик (он был ментально сохранён). А так как то ли отец то ли дед был шишкой в МВД (так и не удалось выяснить, кто именно, это всегда произносилось с придыханием, но мы не знали даже имён, отец из семьи уже ушёл, в школе мы его не видели), то диагноз не объявлялся, да и по закону не должен объявляться. Говорилось, что мальчику трудно, но «мы все работаем». Мальчик дёргал и задирал многих с первых дней и до этого в детском саду. Довольно быстро вокруг с него сложилась коалиция. В ценность возносилось брутальное поведение – быть способным материться, плюнуть на пол и так далее. Сидел мальчик всегда отдельно около учительницы, потому что на уроке мог встать и швырнуть кого-то со стула или начать биться головой о стену. На перемене она, когда могла, тоже его не отпускала. Как я уже позже поняла, с его диагнозом полагался постоянно находящийся рядом тьютор, но тьютора не было. Однажды одну девочку он прижал к полу с криками: «Снимай трусы!» Мой сын заступился, это стало последней каплей. Если до этого мальчик со свитой задирали то одного, то другого, то после этого случая сын стал главным объектом.
Я очень хорошо помню, как сын менялся. Он шёл в первый класс очень жизнерадостным ребёнком. Постоянно улыбался, всегда был готов дружить со всеми. Нет, он не навязывался, но представить, что он кому-то в дружбе отказал, тоже было немыслимо, в отличие, например, от младшей дочки, которая ну очень избирательна. У него было шило в одном месте. Вот он рисует, вот уже собирает модульные оригами, а вот уже делает коктейль. Из него творчество било, как фонтан. Писал сказки, одна так полюбилась младшим детям, что мы её издали. Играл на аккордеоне, писал стихи. Бесконечно рисовал, однажды пошёл на улицу продавать свои «шедевры», и девочка уговорила маму купить два. А что он вытворял с модулями… эти оригами-фигуры храним до сих пор. Хорошо держался в седле, побеждал в конкурсах по конкуру. Так было до школы.
За два первых года в школе он превратился в выжатый лимон. Плечи опустились. Глаза потухли. Творчество исчезло. Стал плохо спать. Постоянно болел. Перестал писать, рисовать. В конце второго класса захотел умереть. «Мама, если без меня всем лучше, то лучше бы меня совсем не было».
Никакая наша работа со школой не помогла. Учительница в домике. Завуч тоже. Директриса там же. И перевести в другой класс тоже долго отказывались. В конце второго класса наконец перевели к потрясающей учительнице. Которая умеет управлять детским коллективом, умеет добиться авторитета у детей. У которой в классе были чёткие правила. Которая подняла его уверенность в себе.
Плюс реабилитация. Она длилась несколько лет. Сказкотерапия. Кризисный психолог. Позже подростковый психоаналитик. В качестве одной из реабилитационных мер мы отправили сына тогда же, после 2 класса, в лагерь в Штатах. Одного и надолго. Я знала этот лагерь, сама там работала в юности. Я знала, что за взрослые там работают. Сын тогда максимально не верил в себя, ждал, что там всё повторится, только во сто крат. Там ведь 400 детей уже, а не 30. И он там иностранец. Но я ему сказала: «В этом всё и дело. Ты попадёшь туда, где будет 400 детей. 20 детей будут жить с тобой в одном домике каждый день. Они не будут знать твоего языка, а ты знаешь их язык, хоть и не в совершенстве. И ты увидишь, что они тебя примут и всё будет классно. Потому что дело было совсем не в тебе. И даже не в твоих одноклассниках. Дело всегда во взрослых. Ты увидишь, что бывают другие взрослые». Когда он оттуда вернулся, он сказал: «Я понял, что ты имела ввиду». А после этого он пошёл в свой новый класс к новой потрясающей учительнице, о которой я писала выше. И вначале тоже очень боялся. Но я ему сказала: «Помнишь, что я тебе говорила про других взрослых? Помнишь, как твои худшие ожидания не оправдались в лагере? Я интуитивно чувствую, что с ней будет так же». Он сначала не верил. Ведь он оставался в той же школе. Но уже через месяц сказал: «Ты была права». Больше всего его потрясло, что в его новом классе было правило: «Один за всех, и все за одного». И когда пару раз дети из прошлого класса пытались его дразнить, новые одноклассники вставали стеной. Кроме того, в бывший класс сына пришёл новенький, мальчик-мулат, мама белая, папа афроамериканец. Он стал новой жертвой, внимание переключилось.
Надо сказать, не все дети были одинаковыми в его первом классе. Нет, были там и те, кто про учёбу, про книжки и олимпиады. Воспитанные и добрые, Они с сыном прекрасно общались. Только не заступались по понятным причинам. Они видели на его примере, что происходит, если заступаешься. В новом же классе, наоборот, никогда не опускать никого, и особенно своего, было ценностью.
Довольно быстро плечи снова расправились, взгляд ожил. Вернулось творчество и бурная деятельность. А теперь представьте, если бы всей этой реабилитации не было. Или если бы сын снова попал в коллектив, в котором взрослый «просто знания передаёт», а «дети так играют».
Больше ни в одном коллективе у сына не было травли. Он учился в четырёх разных школах, постоянно мотался по лагерям, в России, в США, в Китае. Ходил в театральную студию и в технологическую школу, куда выиграл грант. Нет, ситуации бывали разные, безусловно. Но с определённого момента мы осознанно выбирали взрослых, тех, которые знают, как детским коллективом управлять, и умеют строить здоровые образовательные пространства. Почему травли больше не было? Потому что дело в жертве, и мы как-то сына изменили? Нет. Более того, наоборот, после этого ужасного 2-летнего опыта нам пришлось потратить много сил, чтобы вернуть сына, снова сделать таким, каким он был до первого класса. Базово ничего мы в нём не меняли. Хотя мысли у меня такие по малодушию были. Когда травля особо усилилась и перекинулась уже на нас с мужем, я прекрасно помню, что иногда всерьёз прислушивалась к этим: «А чё это он у вас? А чё это он на английском так хорошо говорит, на лошадях скачет, в теннис играет? Вы что, лучше всех? Надо как-то уметь подстраиваться под большинство» и ещё «А чё он, пусть даст в дыню пару раз, от него отстанут», и ещё «А не надо было девочку защищать, никто бы с неё трусы не снял, и вообще она провокатор. Каждый сам за себя». Последняя цитата – слова учительницы.
Иногда я действительно думала, может быть, они все правы. Может, это у меня какие-то не те установки. Мы пытались сделать сына более агрессивным, более равнодушным. Не особо долго пытались. Быстро поняли, что нам самим это не нравится. Да и не его это. Сейчас, когда ему 16, у него была куча разных очень классных коллективов, есть друзья, и друзья его любят именно за его чуткость, деликатность, за то, что «в дыню» это не его метод, я думаю - какое счастье, что мы тогда его не сломали и не переделали. Травля в его жизни больше не повторилась не потому, что мы как-то улучшили, подкрутили, апгрейдили жертву. Нет, просто мы лет до 14 более аккуратно выбирали взрослых и все образовательные проекты. А дальше сын сам научился выбирать своих людей. Последние несколько лет наше вмешательство не требуется, он уже как-то сам прибивается к таким, как он.
На самом деле даже для тех случаев, когда травят за поведение, всё сказанное выше тоже подходит. Я писала об этом подробно в прошлой публикации. У детей ещё не вполне развит навык самооценки и саморегуляции, чтобы увидеть, что они делают что-то не так (особенно если в семье делают также), это надо очень грамотно показать. Не через травлю, а через педагогическую работу с жертвой. Если взрослые не помогут, самому себе помочь в школьном возрасте почти нереально. Это же касается агрессора.
Пожалуйста, взрослые, услышьте - в травле нет других вариантов, кроме вмешательства взрослых. Группу, в которой травля завелась, надо лечить. Группа, которая обучена здоровым способам коммуникации, знает, что такое границы, имеет правила, не будет травить. Помощь нужна обязательно и агрессору и жертве. Даже если вам жертва очень не нравится, она вам неприятна (мне даже писать это странно, но в последнее время в русскоязычном интернете все больше риторики про то, что что-то не так не с агрессором, свитой и свидетелями, а именно с жертвой), с жертвой надо работать, ей нужно помочь работать над собой. Иначе, как и говорят нам исследования, она действительно, так и будет ходить из коллектива в коллектив, неся за собой порочный круг виктимизации. А мы, взрослые, будем смотреть на это нога на ногу и самодовольно говорить: «Ну что поделаешь, дело в жертве».