Мартовское обострение: любовь, подстава, перемирие, дурость, гениальность и прочие симптомы
Романов начал что-то бубнить, Марья прислушалась. Он наговаривал дневниковую запись. Видимо, догадалась она, делал так все свои "заполярные" пятьдесят лет.
– Москва, март. Ветер гонит по улицам остатки зимы, договорняки и обещания, которым уже никто не верит, особенно ты, Марьюшка. Мы с Андреем подписали очередное устное перемирие – под честное слово, скреплённое кагором и взаимным презрением. Он, конечно, опять попытается меня подставить, но я-то знаю: в этой игре мы все пешки, даже если притворяемся королями. Главное, что в моей жизни опять появилась ты. Сумасшедшая. Непредсказуемая. Лекарство от скуки. Ты ворвалась в нашу игру, как мартовский ветер – то ласковый, то ледяной. Ты то смеёшься над моими шутками, то смотришь на меня, будто я собираюсь тебя поджечь. “Ты либо ангел, либо демон,” – подумал я. “А может, просто дура?”, – ответила ты. И знаешь что? Ты права. Потому что только дура могла поверить, что между нами всё кончено! Веселуха между нами никогда – слышь! – никогда не закончится!
Объяснительная насчёт подляны
– Ну так вот! – заговорил он обычным голосом. – Объясняю свою подляну. Ребята специально меня в грязь вмазали. Разыграли перед тобой примитивный фарс. И Андрюшка, по договорянке, присел тебе на уши, чтобы ты, родная, быстрее возненавидела меня и отвалила к чертям собачьим. А в ослеплении ревностью ты, как кобыла в дыму, теряешь ориентиры и прозорливость. И не в состоянии увидеть даже кричащий подвох, шитый белыми нитками. Повелась, как последняя дура. Вот и вся матчасть.
– Ф-ф-у, Романов! Что за хабальский моветон! – толкнула Марья мужа в грудь. – Мне всё это кажется диким, но логика просматривается. Что я могу сказать? Да, естественно, если бы не сцена с твоей любовницей, я бы ни за что не допустила твоего ухода с трона!
– Именно. Из благородных побуждений, чтобы меня не травмировать.
– А прямо сказать: я устал и хочу на заслуженный отдых? Зачем надо было левой ногой доставать правое ухо?
– Ты бы не поверила.
– А вдруг поверила бы?
– Ты тряслась надо мной, как квочка над перестарком-цыплёнком, шагу не давала ступить и лезла в мои дела. Я имею в виду, государственные.
– Свят, ты с утра вмазал? Что ты несёшь? Я над тобой квохтала? Сколько помню, ты, став монархом, всё время отодвигал меня от принятия решений, и мне приходилось идти обходными путями.
– Твоя память за восемьсот лет ослабла.
Она замолчала.
Он понял, что завёл разговор не туда, и как можно мягче сказал:
– Слышь, пушинка. Мир не крутится вокруг твоих кудрей – в нём ещё шестьдесят миллиардов рож, которые тоже чего-то хотят. Никак не можешь втиснуть в свою рыжую головёнку, что ты – не центр мироздания. Тебе бы только пригвоздить меня к дивану да обнимать до упора. А у меня, прости, не только твои бёдра в планах были – на мне разросшийся родовой клан, держава, министры-идиоты. Я втемяшивал тебе это годами, но без толку. Ты ж как попугай: «Любишь – докажи! Не любишь – свободен!» Ну, я и взлетал иногда, срывался, зависал вне дома. А ты сразу: «Ага, бабник!» – и чемоданы на выход. Сотни лет один сценарий! Я орал, ты ревела, я ломать тебя начинал, ты мне в хребет каблуком – и так по кругу. Я не поддавался твоему шантажу, в итоге произошли все те страшные эпизоды.
Марья закусила губу:
– Ты всё врёшь, Романов! Ты ужасный дурак. Я тебя не пригвождала ни к какому дивану!
– Уж и пофантазировать нельзя?
– Кажется, Свят, твоя и моя правды никогда не пересекутся.
– Да леший с ней, с правдой! – гаркнул он и размял плечи, будто сбрасывая доспехи. – Бабы – это тёмный лес. Я не шаман, чтобы в твоих истериках копаться. Без понятия, как ты устроена – но если ночью ты не притворялась, то люблю я тебя чертовски взаимно.
Месяц, когда погода не знает, чего хочет
Они шли по коврам прошлогодних бурых листьев, как по клочьям старого пергамента. На сухих кочках уже пробились первые зелёные усики травы.
В воздухе витал тот особый первомартовский дух – сырость от тающего снега, прелый аромат перезимовавшей листвы и едва уловимая горчинка набухающих почек. Под ногами уже шевелилась новая жизнь, но попадались и островки снега – грязные, пористые, упрямо цепляющиеся за тень, словно зима оставила свои визитные карточки на память.
Романов внезапно схватил её за шиворот и притянул к себе так, что декоративная пуговица его джемпера впились ей в грудь:
– Иди сюда, моя вечная весна.
– Пусти! Ты ж меня отдирал!
– Для дела, дура! – засмеялся он. – Я державу сбагрил, она теперь Андрюхина головная боль. А ты моя. И кто кого переиграл, а? – вырвалось у него торжествующее.
– Эх, мужики…– со вздохом проговорила она. – Вам лишь бы пободаться. “Кто кого” да “Я первый!” – вот и весь ваш пацанский кодекс. Друг перед другом хвосты распускаете.
– Ошибочка вышла. Мы перед самочками распускаем. Что бы мне такое распустить, чтобы тебя впечатлить? – заговорщицким тоном спросил он. – А может, спустить? Ну или, на крайняк, расстегнуть?
– Погода не та, захолодишь.
– Ну и хрен с погодой. Иди ко мне, я подышу на твои лапки.
Любовь – единственное, что всегда имеет смысл
Они бродили, шуршали листвой и болтали. Вдруг Марья стеснительно спросила:
– Свят, ты знал, что мы будем вместе?
– Да.
– А я не верила.
– Потому что ты, голубка, как автономная единица не существуешь. Твою судьбу всегда решаем мы с Огневым.
Она засмеялась, но в смехе прозвучал вызов:
– Но какого фига вы так бьётесь за меня? Кругом целые розарии женщин. И очень-очень достойных. Красивых, образованных, нравственных.
– Эх, Марья... – он провёл рукой по её изгибу, всегда сводившему его с ума. – Будь ты сложена как доска, может и не бились бы. Но твоя конфигурация с лилейными изгибами сносит башни крепостей.
– Но современные женщины все гармонично сложены.
Он наклонился, и его дыхание обожгло её ухо:
– А ты – кабанелевская Венера. Улавливаешь разницу?
Она попыталась возразить, но он не дал ей слово, а продолжил развивать тему:
– Этот канон – широкие бёдра, тонкая талия, жемчужная кожа – когда-то согнал с неба Люцифера. Художники лишь зафиксировали то, что вшито в мужскую подкорку: худое – больное, а округлое – жизнь.
Марья отстранилась, и в её глазах вспыхнули звёзды обиды:
– Неужели только это во мне имеет цену?
Он поймал её запястье, прижал ладонь к своей груди, где бешено стучало сердце:
– Детка, для мужчины это – как кислород. А ты для меня – тот самый ветер, который заставляет паруса моей души рваться вперёд. С тобой даже молчание – как звуки саксофона в дождь. Ты даже ругаешь, будто сонеты сочиняешь. В тебе нет ни грамма безобразного. Ты даже злишься красиво. Я влюблён в тебя пожизненно. А возможно, и дольше.
Хапнуть, остальное приложится
Где-то вдали упала и рассыпалась сосулька, словно желая поставить точку в их споре. Но они не угомонились. Ветер кружил над ними, срывая с берёз последние побуревшие серёжки – те самые, что всю зиму стучали в окно, напоминая о цикличности бытия.
– Но почему в Андрее я уверена, а в тебе – нет? – спросила она, присев перед первой фиалкой, крошечной, как застенчивая мысль.
– Да потому что Андрея ты воспринимаешь как вторичного, временного попутчика. А меня – как вечную любовь. Кругом столько девушек, которые норовят отобрать меня у тебя. Но ты наложила на меня свою лапку и сообщила всему миру: моё! И стоит мне чуть дёрнуться в сторону, как ты воспринимаешь это как измену. Такое собственничество свойственно только малым детям.
– Ты так мудрёно оплетаешь меня словесами, что я запутываюсь, как мушка в паутине. Хочу тебя порадовать. Когда я смотрела видео с тобой и женщиной в постели, то не испытала мук ревности. Наоборот, было чувство освобождения от рабства. Я была на двести процентов уверена, что больше мы не увидимся ни-ког-да! И пожелала счастья тебе с этой или любой другой подругой.
– Марья, ни меня, ни Огнева твои чувства не колышут. Слишком ты нас ими перекормила и измучила. Наша задача – хапнуть тебя. Остальное – дело техники. Ты так устроена, что в умелых мужских руках становишься податливым воском. Кто кошечку приласкает, тому она и мурлыкает.
– Стрёмно это слышать.
– Разве? Ты недавно таяла от ласк Огнева, а сейчас изнемогаешь от моих. Но, успокойся, ни он, ни я не в претензии. Нас всё устраивает. Это раньше я дурел, рвал и метал! А теперь смирился. И он тоже. Маг Огнев получил неограниченную власть на земле. Но он безропотно отдал тебя мне, потому что его мыслями и поступками руководит совесть. Ведь пятьдесят лет назад я без боя уступил ему и тебя, и корону. И хотя ты делаешь вид, что тебе с ним было хорошо, но мы -то знаем наш общий секрет.
– Ну и какой?
– Огнев может заморозить вулканы, но растопить тебя – моя привилегия.
Триллионное признание
Марья подняла выгнувший хребтинку сухой лист и обнаружила под ним толстенький зелёный росток.
– Вишь, старый хрыч прикрыл собой малявку от морозов, – откомментировал Романов. – Прямо как я тебя.
Она обернулась к нему и дерзко заявила:
– Но ведь тебе, известному поборнику разнообразия, не сегодня-завтра я надоем. Придерёшься к ерунде и выгонишь. И что, потребуешь вернуть тебе трон?
– Не потребую. Я профессионально выгорел. Мне теперь нравится заниматься локальными проектами по изменению климата на земле. Ну и Андрюха – на своём месте. Он правитель от Бога. А теперь насчёт твоей ехидной шпильки о разнообразии и надоедании. Ты умная, но рядом со мной всё время тупеешь. Если б ты мне надоела, я тебя давно бы на Луну сплавил с билетом в один конец. Ежели мужик столько времени сохнет по бабе, она ему ну никак не надоела. Перестань мою нечаянную браваду от обиды принимать за чистую монету.
– А меня не покидает догадка, что сама по себе я тебе неинтересна. Но как только оказываюсь с Андреем, ты оскаливаешь зубы и рычишь. А я, дура, радуюсь этому рычанию, потому что думаю, будто что-то для тебя значу. Ты вырываешь меня из его рук и… сразу теряешь ко мне интерес.
– Та-дам! Марья Ивановна оседлала любимого конька: доводить меня до белого каления! Жена, зачем ты мужу противоречишь? Я у тебя в ногах сколько раз валялся и просил прощения? Стоп! Я понял, чего ты добиваешься!
– И чего?
– Чтобы я в триллионный раз признался, что люблю тебя. Ну так слушай: я тебя люблю! Успокоилась?
– И надолго я с тобой на сей раз?
– А зачем тебе знать? Меньше знаешь, лучше спишь. Живи, как птичка, одним днём. Прошло время пафосных свадеб и долгих слезоточивых разводов. Это лишнее. Юристы всё делают за пять минут. Ты моя законная жена. И у нас любовь. А что будет завтра-послезавтра, того не ведает никто, кроме Господа.
Марья свернула на прямую дорожку, ведущую к парадной лестнице. Романов обнял её.
Имя, вызывавшее ожог
– А как же Андрей? – брякнула, не подумав, она.
– А каково мне было долгих пятьдесят лет жить в воздержании?
– Я думала, ты женился и счастлив.
– Понятно. Гордячка ни разу не поинтересовалась, где я и что?
– Нет.
– И о чём это говорит?
– О том, что я вычеркнула изменщика из своей жизни, о чём ещё.
– Тебе было бы на меня пофиг, если ты хотя бы из вежливости спросила того же Андрея, что со мной. Но в тебе засела адская обида. И даже имя моё вызывало у тебя ожог. Поэтому ты и зачеркнула его. Вывод? Тебе на меня было не наплевать.
– И как ты жил эти годы?
– Работал, как вол. Заглушал боль от краха на личном фронте. Страшно жить, когда женщина, которую ты любишь, считает тебя иудой и отморозком. Но я не женился и баб не имел. Постился и молился, вкалывал до остервенения и спал как убитый. Да и среди полярников женщин не было. Я запретил набирать их в штат. Нет, вру, была одна. Златокудрая красавица с фигурой кабанелевской Венеры. Её портрет висел у меня над кроватью, и я с ней разговаривал все пятьдесят лет. По утрам здоровался, перед сном желал приятных снов.
– А Ксюша-вертолётчица, которая тебя вытащила из жерла вулкана, как же?
– Я видел в ней свою праправнучку. И не более.
Марья покраснела. Он подколол:
– Что, стыдно стало?
Марья закинула руки ему за шею. Он притянул её, и кровь быстрее заструилась по его жилам. Она закрыла глаза и чмокнула его куда-то между глазом и носом. Он хмыкнул:
– Бабке восемьсот лет, а она не умеет целоваться. Стыд и срам! Всё сам, всё сам!
...Он целовал её до одурения. До полуобморочного состояния их обоих.
– Любишь меня, ягодка?
– Люблю, Святик, больше жизни.
– И я тебя.
– Но я тебя не достойна.
– Ты прекрасно знаешь себе цену.
– Ну так любая женщина уникальна. Может, я соскучилась по дифирамбам. А то всё дура да дура. Пропоёшь? – кокетливо улыбнулась она.
– А почему не пропеть, коли женщина просит? Слушай. Ты девочка очень горячая и очень удобная. Хочешь тогда, когда хочу я.
– Блин, Романов! – надулась Марья. – Цинизм зашкаливает. Ну что ж, сам напросился. Я заметила одну особенность.
– Ну-ну.
– Я могла бы говорить с тобой на тысячи интересных тем, Свят. Но к своему стыду все их сворачивю на болезненную для нас обоих. А знаешь, чёрт с ним, были у тебя женщины или нет, отныне я эту дверь закрываю.
Тема симпозиума: профилактика скуки смертной
Романов обнял Марью и прижал к себе. Но её уже трясло. Он сказал ласково:
– Есть такая страшная штука – скука. Это невидимый убийца радости, которого никто не ищет. Это бич даже супер-мега идеального общества. Но почему-то скуку научно никто толком не исследовал. Надо Веселине тему подкинуть. Ну так вот.
Он одёрнул свой свитер с мрачным шиком, словно содрал пластырь с глобальной катастрофы:
– В мире, где все сыты, гармоничны и просветлены, мы с Андреем давно бы окочурились от скуки. Но нам подкинули тайное оружие. Бомбическое средство борьбы с тоской зелёной.
Марья моргнула и испуганно уставилась на Романова.
– Да, да, это ты, Марьюшка. Ты наш персональный апокалипсис в юбке. Благодаря тебе наш график – это коктейль из нервных тиков, дедлайнов, битья башкой о стены, прочёсывания вселенной в поисках иголки и внезапных озарений в полчетвёртого утра. Каждая встреча с тобой – как квест: угадай, где сегодня спрятана граната? Ну или в каком рукаве – повестка в суд.
– Что-то новенькое. Такая вот интерпретация, да? Нашли себе клоунессу-камикадзе, девочку-припевочку.
– Лучше! Ты диджей на нашей дискотеке у пропасти. А теперь марш домой. Ставим чайник, и я вызываю подкрепление: Веселину с кем-то из подающих надежды философов. Хотя бы того парня в свитере с оленями, который цитирует Ницше в лифте. Вместе мы разберём скуку на запчасти. Согласна?
– Ага. Мы должны вникнуть и упредить эту страшную беду. Свят, ты гений!
– Сам знаю. Но от зануды услышать столь высокую оценку завсегда приятно.
– Так! Если это будет симпозиум, я заранее требую канапешек с ломтиками лососины на чёрном хлебушке. И чтоб даже не упоминали “экзистенциальный абсурд”.
– Будет тебе и кофе, и какава.
Продолжение следует.
Подпишись – и станет легче.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская