Роман, запрещённый в СССР до 1988 года. Невозможный, новаторский, откровенный. Поставила бы его рядом с «Приглашение на казнь» Набокова. Не по стилю, а по вкусу: «умами» в литературе.
Трёхстрочные главы, циничные диалоги, почти документальный ужас, и на этом фоне — вспышки лирики, такая хрупкая нежность и странное тепло.
Остроумный, обжигающий, он похож на тёмную бархатную коробочку, внутри которой — стекло, кровь, духи, резиновая кишка от клизмы, картофельные очистки, серебряный напёрсток и обломки иллюзий. Роман не о морали, о выживании. В эпоху, где чувства, человек, память обесценивались каждый день... даже тогда можно любить.
У книги мозаичный ритм, рваная композиция. Как монтаж. Как хроника на ускоренной перемотке, которую не успеть осознать. Язык — парадоксальный, дерзкий, ироничный… перескакивает от натурализма и просторечных ругательств к летописным словам, латинским цитатам. Расслаивается. Это физически больно.
Я назвала бы этот роман эстетическим манифестом и коллективной психотерапией на фоне катастрофы. Герой рефлексирует, иронизирует, давится сарказмом, не щадит себя — не потому что не чувствует, а потому что слишком больно. Это маска, способ справляться. Роман не только отражает травму эпохи, он создаёт для неё контейнер, в котором можно хотя бы немного переварить невыносимое.
Цинизм здесь — не разрушение, а форма выживания: способ дотронуться до боли, не сгорев.
Горячо рекомендую — если вы не слишком нежный цветочек (может быть физически противно).
Цитата с психоаналитическим флёром (может быть Мариенгоф читал Фрейда?):
«… каждый из нас придумывает свою жизнь, свою женщину, свою любовь и даже самого себя.»
Нейтральная, для понимания стиля, и без сюжетных спойлеров:
«Вон на той полочке стоит моя любимая чашка. Я пью из нее кофе с наслаждением. Ее вместимость три четверти стакана. Ровно столько, сколько требует мой желудок в десять часов утра.
Кроме того, меня радует мягкая яйцеобразная форма чашки и расцветка фарфора. Удивительные тона! Я вижу блягиль, медянку, ярь и бокан винецейский. Мне приятно держать эту чашку в руках, касаться губами ее позолоченных краев. Какие пропорции! Было бы преступлением увеличить или уменьшить толстоту фарфора на листик папиросной бумаги.
Конечно, я пью кофе иногда и из других чашек. Даже из стакана. Если меня водворят в тюрьму как «прихвостня буржуазии», я буду цедить жиденькую передачу из вонючей, чищенной кирпичом жестяной кружки. Точно так же, если бы Ольга уехала от меня на три или четыре месяца, я бы, наверно, пришел в кровать к Марфуше.
Но разве это меняет дело по существу? Разве перестает чашка быть для меня единственной в мире?»
Автор — Таисия Галицкая.
«Палец вверх», комментарий и подписка на мой канал Дневник психолога 📓 — ваша реакция на материал и основа для моей дальнейшей работы. Большое спасибо!
