Макаренко Антон Семёнович так и не взялся за мемуары. Его короткие рассказы - не "портрет эпохи", а серия фотографических снимков. Не столь живописных, зато абсолютно документальных.
"Стоял одной ногой в прошлом, а другой приветствовал будущее"... ляп из школьного сочинения, достойный стать поговоркой: разве не относится это к каждому, кто родился в одной системе - живёт в другой, как мы? Воспоминания писать надо - им скоро цены не будет! Точно так же, как уже к середине двадцатого века стали бесценны воспоминания тех, кто родился в конце девятнадцатого. И ни один автор не смог избежать сравнения: как было - как стало. Да и зачем избегать?
Как Макаренко, сын маляра при депо, стал учителем? Детям железнодорожников школа полагалась, но только четырёхлетняя. В девять лет поступил - к тринадцати окончил. Дальше - сам...
Городское училище - это ещё три года. И в шестнадцать - годичные курсы учителей. С семнадцати - уже учитель в начальном железнодорожном училище. Уже Антон Семёнович.
Об этой эпохе жизни - рассказ "Из истории героизма".
Декабрь 1913 года. Небольшая узловая станция в степи. Всё очень бедненько, минимально-прилично: железнодорожники - не господа. Школа для детей путевых и барьерных сторожей, стрелочников с маленьких полустанков. Много сирот. Живут в общежитии, тут же и казённые квартиры учителей.
Пойти здесь некуда, смотреть нечего, поневоле общение почти круглосуточно. Газеты читают, имеют представление о жизни царской семьи, например, и о новой технике, и о лётчиках, но это же какая-то другая реальность. К ним - какое отношение? Господ если и видели, то разве что в окнах вагонов. Один из любопытства заглянул в школу - так выбежал через полминуты. Ощущение заброшенности не покидало.
И вдруг...
Буквально во двор школы въезжает... САМОЛЁТ! Аварийная посадка. Молодой поручик бодрится, но бледен смертельно: едва верит в своё спасение. Ремонтировать машину придётся не один день.
Поручик Яблонский оказался человеком простым и милым. Не щеголял эполетами, а переоблачился в полушубок. От банкета в его честь, устроенного местной "аристократией" не отказался, но оказалось - не пьёт. Так начальник станции и следователь с досады сами напились ... как подобает. А поручик предпочёл общество школьников.
Сколько он им всего рассказал в те четыре дня, что прожил в общежитии! О первых полётах, о погибших лётчиках, о будущем авиации. Приметил толкового Алёшку Сидорина, и начертил ему в тетради схему аэропланных рулей и прочие хитрости.
Пришла пора прощаться. Уговаривали остаться хоть до утра, но Яблонский спешил. Простился за руку с каждым, пообещал дать телеграмму и взлетел на закате.
Телеграмма не пришла... Через три дня уже все были в тревоге, девочки плакали. Через неделю, наконец, получили: разбился! Самолёт окончательно добит, но лётчик жив. Он в больнице с переломанными руками-ногами.
Обидная, глупая несправедливость, наглое хулиганство жизни! Рыдали все, ничуть не стесняясь друг друга. А потом Алёша Сидорин предложил скинуться, кто сколько может, и послать телеграмму. У кого нашлась копейка, у кого целый пятак, и учителя поддержали - телеграмма обошлась аж в десять рублей!
И на следующий день пришёл ответ. Яблонский благодарил, обещал непременно поправиться и прилететь снова.
Добрая история? Если бы не финал...
Учителя вызвал штаб-ротмистр, и вручил бумагу об увольнении. С рычанием пояснил: "Сегодня сбор денег на телеграмму - а завтра на что?! Сегодня Яблонскому - а завтра кому?! Военный, говорите? Поручик? А это вас не касается, поняли?! На этот раз ограничимся всего лишь увольнением"... И ученик Алексей Сидорин тоже был отчислен из школы в тот же день.
Понял. Отлично понял, что "подвиги, лётчики, да и моя страна не имеют ко мне никакого отношения". Жалко стало Яблонского - он приносит в жертву свою жизнь... чему? КОМУ? Неужели таким вот штаб-ротмистрам?!
Как же холодно и неуютно было героям, как мало знали люди о том, что у них есть Отечество! Чувству любви к родине, чувству гордости и радости за неё так мало было простора.
"Я благодарю судьбу, что она позволила мне жить в наше прекрасное, горячее и искреннее время", когда невозможно различить, где кончается героизм отдельного человека и начинается героизм моего народа".
А Яблонский Георгий Антонович успел стать изобретателем, предложить несколько уникальных технических разработок. И погиб в конце 1916 года.
Ему было двадцать девять лет. И фотография, видимо, сохранилась только одна: