Солнце жарит так, что футболка на спине давно взмокла. Закрываю глаза рукой - бесполезно. Чёртово пекло! А ведь только июнь начался. Комкаю в руке план участка, который по дурости купил полгода назад. Мать честная, сколько денег вбухал! А риелтор, гад такой, заливал: «Подтопления? Ерунда! Дренаж сделаете — и порядок!» И я, как последний лопух, поверил.
Из-за забора высовывается красная физиономия соседа. Игнат Петрович — мужик крепкий, что твой дуб, лет шестидесяти с гаком. Лицо у него вечно как свёкла вареная — то ли от самогона, то ли от давления. С первого дня невзлюбил меня, как будто я ему денег должен.
— На этой земле ты ничего не построишь! — орёт он, брызгая слюной через забор. — Тута болото! Весной всё поплывёт! Тридцать лет тут живу, знаю!
Хочется послать его куда подальше, но сдерживаюсь. Ещё не хватало с соседями собачиться.
— Слушайте, Игнат Петрович, — выдавливаю из себя, — я уже третий раз это слышу. Может, хватит?
— Дурья башка! — не унимается он. — Пожалеешь ведь! Соседи-то все поумнее тебя были — никто не брался тут строиться!
Вчера звякнула мамка. «Может, — говорит, — тебе Лёшу попросить? Всё-таки архитектор городской, не абы кто». А мы с этим Лёшей, двоюродным братцем, не в ладах уже лет пять. Поругались на свадьбе у его сестры так, что еле разняли. А началось всё с какой-то ерунды — он моей девчонке что-то ляпнул, я психанул... Короче, с тех пор не общаемся. А тут, значит, архитектором заделался. Жизнь — она такая, вот и не встречались мы с ним, хоть в одном городе и живём.
— Игнат Петрович, — я разворачиваю помятый лист, — у меня план дренажной системы есть. Всё продумано.
— План у него! — передразнивает сосед, кривляясь как мартышка. — Ты, городской хлюпик, небось в земле ковырялся только в песочнице! Я тебе русским языком говорю — зря бабки потратил! Продавай от греха, пока в долги не залез!
Тут из-за кустов смородины выплывает фигура пожилой женщины. Вспоминаю: Мария Семёновна, соседка слева. В отличие от этого буйного Игната, всегда приветливая, даже пирогами угощала, когда я колышки вбивал.
— Игнат, ты чаво на парня накинулся? — она вытирает руки о фартук. — Пущай строится, тебе-то какая печаль?
— Какая печаль?! — Игнат аж подпрыгивает на месте. — Када его халабуду смоет, мой забор к едрене фене унесёт! Вот какая печаль!
Сворачиваю план, засовываю в карман. Тошно. С каждым днём сомнений всё больше.
— Спасибо за... заботу, — цежу сквозь зубы, — но я рискну.
Вечером звоню матери.
— Ма, — говорю, — а дай-ка Лёшкин номер.
Она аж подавилась от радости.
— Ой, сыночек, правильно! Кровь — она не водица. Ща скину эсэмэской.
Палец дрожит, когда набираю номер. Три гудка.
— Алло, — голос у братца усталый, как будто неделю не спал.
— Лёш, это Димка.
Тишина такая, что слышно, как муха по потолку ползёт.
— Димка? — недоверчиво тянет он. — Ни фига себе! Ты что, помирать собрался?
— Почти, — усмехаюсь. — Слушай, тут такое дело...
Выкладываю ему про участок, про вредного соседа. Лёшка молчит, изредка хмыкает.
— Короче, занят я, — обрывает меня на полуслове. — Давай завтра на месте глянем. Кидай адрес, подъеду.
Утром приезжаю пораньше. Небо затянуло серым, как старой марлей. Пахнет дождём и прелыми листьями. «Идеальная погодка для проверки», — думаю.
Ровно в полдень подкатывает чёрный «Патрол». Лёшка выбирается из машины — вот это номер! Раздался, заматерел, виски с проседью. Только глаза те же — с хитринкой.
— Здорово, балда! — протягивает лапищу.
Жму её, чувствуя себя как пацан, стырившый конфету.
— Спасибо, что... ну... приехал.
— Забей, — отмахивается Лёшка и сразу быка за рога: — Показывай, что тут у тебя.
Достаёт планшет, тыкает в экран, потом начинает шарить по участку. Останавливается, ковыряет землю носком ботинка, что-то бормочет себе под нос.
— Хреново дело, — говорит, возвращаясь ко мне. — Земля низкая, воды близко. Но не смертельно.
И тут, как по заказу, из-за забора выныривает Игнат Петрович. Глаза щурит, как кот на солнце.
— О! Консультанта привёл? — скалится. — Без толку всё! Повторяю для особо одарённых — на этой земле...
— ...ничего не построишь, — договаривает за него Лёшка и поворачивается. — День добрый, Игнат Петрович.
У соседа глаза — пятаки.
— Лексей Михалыч?! Какими судьбами-то?
— Да вот, — Лёшка кивает в мою сторону, — братцу помогаю.
Игнат Петрович таращится то на меня, то на Лёшку, как баран на новые ворота.
— Братец? Он? — тычет корявым пальцем. — То есть, вы... ты... родственник главного архитектора?!
Киваю, еле сдерживая ухмылку.
— Двоюродный, — уточняю.
И тут с соседом происходит чудо: куда подевалось хамство? На лице — сладкая улыбочка, прям патока!
— Чего ж молчал-то?! — всплескивает руками. — Я ж думал, ты кто! А ты вона кто! Лексей Михалыч, я вам стока всего рассказать могу! Тридцать лет тута, знаю каждый куст!
Лёшка вежливо кивает, но по лицу видно — пустобрёх этот ему до лампочки.
— Премного благодарен, Игнат Петрович, только нам недосуг сейчас, — говорит он официально. — Пойдём, Димон, покажу, что можно выкрутить.
Отходим к дальнему краю. Лёшка чертит что-то палкой на земле, я смотрю на него, и внутри что-то ворочается. Странно это всё — столько лет не общались, а сейчас будто и не было этих обид дурацких.
— Слышь, — он вдруг останавливается, — а чего сразу-то не сказал, что участок берёшь? Я б тебе нормальный надыбал.
— Да ну... — мнусь я. — Неудобно как-то. После того, на свадьбе...
— Да брось ты! — фыркает. — Молодые были, дурные. Я уж и забыл давно.
— А я помнил, — признаюсь честно. — Стрёмно было с протянутой рукой приходить.
Дождь хлынул как из ведра — сразу, без предупреждения. Здоровые капли лупят по земле, оставляя ямки. Мы ныряем под крышу старого сарая.
— Ну, щас и проверим, — Лёшка кивает на участок. — Если к вечеру всё в озеро превратится — твой сосед прав.
К вечеру дождь превращается в потоп библейский. Сидим в Лёшкиной тачке, хлебаем кофе из термоса и смотрим, как участок медленно, но верно становится частью мирового океана.
— М-дя-я, — тянет братец. — Не сахар ситуёвина.
— Значит, всё-таки облом? — у меня сердце в пятки.
— С чего взял? — он поворачивается. — Построиться можно. Просто дороже выйдет, чем ты думал. Надо уровень поднимать, дренаж нормальный делать, фундамент усиливать. Но технически — всё решаемо.
— А практически? У меня таких бабок уже нет, — говорю как на духу.
Лёшка барабанит пальцами по рулю, смотрит на потоки, хлещущие по стеклу.
— Знаешь что, — говорит после паузы, — давай вместе замутим.
— В смысле?
— В прямом. Я в стройку вложусь, помогу с проектом и всей технической лабудой. А ты будешь рулить процессом и контролить работы. Дом на двоих сбацаем — будет дача для семей.
Смотрю на него как баран на новые ворота.
— На фига тебе это? У тебя ж, поди, и так всё есть.
— Вот фигушки, — усмехается. — Всё недосуг было. Работа, карьера... А щас дети растут, жена пилит, мол, неплохо б свалить из города. Ну и, — он мнётся, — наверстать хочется. Сколько лет не общались, дурни...
Дождь потихоньку стихает. Выбираемся из машины. Участок — натуральная Венеция, но я смотрю на него уже другими глазами.
— Ну чё, по рукам? — Лёшка протягивает ладонь.
— По рукам, — киваю.
Следующие три месяца — как один день. Лёшка пробивает документы, ищет работяг, договаривается по материалам. Я беру отпуск и торчу на участке с утра до ночи.
Сперва тащат тонны песка и щебня — надо ж поднять эту топь. Потом мудрят с дренажными трубами. Игнат Петрович каждый божий день топчется у забора, но теперь вместо подковырок лебезит и восхищается.
— Ну, размахнулись! — цокает языком, когда очередной КАМАЗ вываливает груду материалов. — Сразу видать — солидные люди строятся!
Мария Семёновна тоже не сидит сложа руки — таскает нам пироги и компот. А потом приводит дочку — Наташку, училку младших классов. Вернулась в город после развода, от мужа-козла сбежала.
— Знакомься, Дима, это моя Наташенька, — Мария Семёновна подпихивает дочь вперёд, как телка на ярмарке. — Готовит — пальчики оближешь! И хозяйка отменная.
Наташка краснеет как маков цвет, а у меня внутри что-то ёкает. На следующий день она как бы случайно забегает, якобы матери помочь с кастрюлей, и болтаем до темноты.
К осени вгрохали фундамент, пошли стены. Лёшка каждые выходные притаскивает жену с детишками. Моя мамка тоже зачастила — смотрит на нас с братом и лыбится, как кот на сметану.
— Я ж говорила, помиритесь, — приговаривает, разливая чай в пластиковые стаканчики. — Кровь — она не водица.
Наташка тоже прибилась к нашей шайке-лейке. Цветочки сажает вдоль дорожек, и каким-то чудом даже на стройке умудряется создать уют.
Как-то вечером сидим с Лёшкой на недостроенной террасе, глядим на закат.
— Помнишь, — вдруг говорит, — как мы в детстве у бабки шалаш городили?
— А то! — улыбаюсь. — Ты ещё тогда хвастался, что станешь главным архитектором и отгрохаешь самый высоченный дом в мире.
— А ты сказал, что это фигня, и что круче быть космонавтом, — ржёт Лёшка.
— Ну, с космосом не срослось, — разводю руками. — Зато вот, дом строю с самым крутым архитектором нашего Мухосранска!
Глядим друг на друга и ржём, как малолетки.
К зиме дом стоит под крышей, занимаемся внутрянкой. Наташка помогает с цветами для стен и мебелью. У неё башка варит по дизайну, в масть Лёшкиным техническим заморочкам.
Игнат Петрович, который поначалу лаял как цепной пёс, теперь перед всеми соседями нос задирает — мол, его забор граничит с хоромами, что сам главный архитектор города отгрохал.
— Вы не поверите, но я сразу просёк, что пацан толковый, — вещает он, наливая нам с Наташкой мутный самогон. — Просто проверял на вшивость, так сказать.
Наташка фыркает в кулак, прижимаясь к моему плечу, а я думаю — чудная штука жизнь. Кабы не этот гиблый участок, не вредный сосед и не мое родство с главным архитектором, не было бы сейчас ни этого дома, ни братца вновь обретённого, ни Наташки рядом.
Весной, когда зарядили дожди, наш участок стоит как скала — сухой. Дренаж пашет как часы. Игнат Петрович приволакивает коньяк и долго мнётся, извиняясь за свои пророчества.
— Не держи зла, сосед, — мямлит, протягивая руку. — Я ж не знал, что ты родня Лексею Михалычу.
— Да не в родстве дело, Игнат Петрович, — жму его шершавую ладонь. — А в том, что иногда надо в человека поверить, даже если он кажется вам зелёным салагой.
На майские гудим первый раз в новом доме. За столом — все свои: мамка, Лёшка с семейством, Наташка с сияющими глазами, Мария Семёновна и даже этот старый хрыч Игнат с супружницей.
— Я вот что скажу, — Лёшка поднимает стопку. — За новый дом и за то, что иногда самые поганые обстоятельства выруливают в самые зашибенные результаты!
Чокаемся, и я смотрю на всю эту братию, думая о том, как одна фраза — «На этой земле ты ничего не построишь!» — перевернула всю мою жизнь с ног на голову. Наташка под столом крепко стискивает мою ладонь, и я понимаю, что построил куда больше, чем просто дом.
Самые популярные рассказы среди читателей: