Иду как-то я по парку, гуляю и вдруг слышу у себя за спиной:
- Да они там все… конченные, … их не кому, пошли они на….
Да так отчетливо и громко, что думаю, повернусь сейчас и скажу что-нибудь такого рода: «Эка вы, батюшка, изволили выражаться не в меру грубо. А тут ведь детишки гуляют малые, женщины с колясками. Услышат еще, чего доброго! Благоволите выражаться пристойнее. Будьте уж так уж добры!»
Поворачиваюсь и вижу, весьма благообразный господин при бороде и в очках толкает коляску с младенцем, очевидно со своим, а рядом женщина шагает, жена, наверное, такая молодая, приятной наружности. Я уж подумал, может это кто другой произнес расстроившую меня тираду, но так нет. Ибо дама ответствовала:
- Ты прав, дорогой, они там точно все … конченные, и пошли они на…
Ничего не сказав этим людям, я нервно закурил и пошел дальше гулять. Какая-то тяжелая мысль глодала меня некоторое время: ведь нужно же было как-то поступить. Отреагировать! Проявить, так сказать, гражданскую позицию. Выразить недовольство. Но, как? Жаль, что не птица я, а то взлетел бы стремительно в небеса и нагадил бы им на головы. Только об этом и оставалось мечтать.
Но мелкие неприятности я вскорости забываю. Тем более - погода кругом, природа, лето наступило наконец-то. Лепота сплошная. Нагулявшись вдоволь, решил я кофейку испить, нашел кафешку, сел за столик на открытой веранде, сделал заказ. Сижу, жду. А за соседним столом два молодых человека и девушка. Сидят обедают. Одеты хорошо, трезвые. Один из них что-то такое рассказывает о своей жизни, вернее о работе, и так и сыплет, так и сыплет нецензурными словами, громко, слыхать за километр, наверное. Не со злости, без какого-то раздражения, просто изъясняется он так. А собеседники кивают, с интересом, поддакивают. Эх, думаю, надо же проявить гражданскую активность, встать, подойти сказать, хотя бы этой девушке: «Вот вы, душа девица! Как вы это терпите? Не уважаете себя? Или вам плевать?» Но никакой активности я не проявил, только расплатился за кофе, который пить не стал, поднялся, нервно закурил и пошел восвояси.
Эх, почему я не птица!
Иду, курю. И что-то стыдно стало мне. Отчего? Ужель я не ругаюсь? Ругаюсь, и еще как! И литераторов ценю в этом стиле. Вот Лаэрский Александр! Пиит, всем пиитам пиит. Что там Гомер или Петрарка! – слабаки они позорные супротив Лаэртского. Да тот же Шнур. Что за человек! Человечище! А Эдичка Лимонов! Чудо прозаик! А уж Юз Алешковский - это ж просто кладезь русской словесности. Кто не читал «Николай Николаевич», прочтите, молю вас! Радость и восторг наполняют мое сердце, когда я перечитываю сей шедевр. Или, вот вспомнил! Мой первый начальник, еще на радио, добрейший Сергей Владимирович Пугачев. Эх! уж больше 30 лет минуло, а я как сейчас помню отеческое его ко мне отношение. Звоню ему после бурных выходных в понедельник: «Владимир Сергеевич, а можно я сегодня на работу не приду?» - слышу: «А на … тебе приходить?» И вправду, на ..? Еще он любил говаривать: «Это не журналистика, это …» Задумаешься и понимаешь, никакая это не журналистика. … Прав Пугачев. Так что я вовсе не против выражений крепких. Наоборот – за! Почему же тогда, меня так коробит от людей в парке, а Пугачевым я восхищаюсь? Так ведь про журналистику он говорил конкретно мне, и никто, кроме меня, этого не слышал. Интимное, так сказать, общение не для посторонних ушей. Деталь, но меняет все. И я, со своей стороны, стараюсь выражаться только так, чтобы меня слышал лишь собеседник, и то, если я уверен в его благосклонности.
Еще, не могу не вспомнить нашего ротного, ну это уж, вообще, времена былинные! Служил я, грешен, в армии родной с 1984 по 1986 год. Старший лейтенант Курчаев, запомнил ведь его фамилию! Через много лет я обнаружил потрясающее физиономическое сходство между ним и Харрисоном Фордом, тем, что Индиана Джонс.
И вот представьте, этот самый Харрисон Форд проводит политзанятия, и без злобы, без раздражения, говорит: «Солдату… за отличную службу… ее мать, присваивается звание ефрейтор на…» Господи! Сижу и ржу про себя, это же феерически смешно, и как мудро! «звание ефрейтор на…» Именно на это место и навесить бы солдату лычку за его отличную службу… мать. Еще служил у нас капитан, командовал соседней ротой, как звать его позабыл, но не суть, как говорится. Даже в самый лютый мороз этот капитан проводил развод на караул без шинели, только в кителе, и весь смысл его речи выражался в финальной фразе: «Если… кого поймаю, все…» Бывало и ловил, конечно, даже меня однажды поймал, но никакого… за это не следовало. Добрый был капитан.
Во время этой самой службы я познакомился с двумя замечательными парнями, до сих пор дружим и встречаемся. Витей и Лешей. Последний, прежде чем загреметь в наши славные ряды, некоторое время учился на Мехмате МГУ. Обладая потрясающими педагогическими способностями, Леша просто и доходчиво умел объяснить нам, олухам, любой математический закон. И что самое невероятное, даже мне, человеку далекому от всех точных наук, это казалось интересным. Я бы назвал его очень умным человеком, не только в математике, любая область знаний давалась ему необыкновенно легко и без видимых усилий.
В итю же, отличали какие-то, не вяжущиеся с окружающим миром манеры. Я вот совершенно не помню, чтобы он ругался. Возможно такое случалось, но я не помню. Высокий, стройный, вежливый, в общем, какой-то иной. Когда мы обедали в солдатской столовой, казалось, он с пристрастием выбирает себе устриц, и конечно же, сыр и бургундское. Медленно, внимательно и с чувством. Какой на… еще сыр! Какое на … бургундское! Одна перловка, да и только. Хотя случались в нашей столовой и деликатесы, но о них чуть позже.
Да, после отбоя мы втроем ходили курить и «под сигаретку» чрезвычайно душевно и с большим интересом обсуждали литературу, театр, кино, живопись, чаще музыку, и девиц, конечно. Кого же еще обсуждать молодым парням, почти уже забывшим, какие они, эти самые девицы «хотя бы на ощупь»? И вот… в какой-то момент решили - все! Больше не выражаться. Ни слова больше. Ни единого. С чего это началось? Дай бог памяти. Точно! - с бабочки. Мне подарили бабочку. Ну, галстук-бабочку. На день рождения. Где уж они ее добыли? – Бог весть. Но добыли и подарили. Разбудили ночью и торжественно, с церемониями повязали ее мне на нательное белье. «Носи, - говорят, - заслужил. И радуй нас».
Увлекались мы тогда всем англо-саксонским. Видно, друзья мои решили, что полагается мне бабочка, словно я какой Уинстон Черчилль. Много мне подарков преподносили в последующие годы, но эта бабочка особенно ценна! До сих пор ее храню. И тут как-то само собой вышло, что стали мы обращаться друг к другу «сэр», и даже фамилии изменили на аглицкий манер. Витя Воблый стал мистер Уобли, Леша Сальников – мистер Салли, а я вроде как американец латинского происхождения - мистер Амаралес. И разговоры стали вести в том же духе.
- Не хотите ли сигару, мистер Уобли, - обращался я к своему другу, - у меня настоящие «Гаваны», контрабандные.
- Благодарю вас. С удовольствием, - отвечал Витя, - а то я забыл сказать своему дворецкому, чтобы пополни запас.
- Сожалею. Но я буду счастлив, если вы воспользуетесь моим запасом, друг мой.
- А я предпочитаю трубку, - подхватывал разговор Леша. - У меня чудесный «Кэвиндиш» с Оксфорд-стрит. Рекомендую, если решите перейти на трубку.
Курили мы, конечно, «Яву» или «Пегас», но словесные вольности могли себе позволить, так как дослужились к тому моменту до уважаемого звания «дедушки советской армии», что в нашей части звалось «дедушка русской авиации». Если, кто не знает, это такой старослужащий, ну почти, что дембель, другими словами, солдат «забивший … на службу», и позволяющий всякие излишества. Скажем, черную икру. Ей богу не вру. Именно! Черную икру. Осетровую. Одному нашему товарищу тоже «дедушке авиации» родители прислали из Астрахани целую трехлитровую банку. Браконьерскую. И он, конечно, поделился.
Сидим мы, значит, в солдатской столовой, поедаем столовыми ложками эту черную икру из трехлитровой банки! И вдруг из-за соседнего стола кто-то орет дневальному по кухне:
- Эй, ты, слон, (СЛОН – уничижительное – солдат, любящий … нагрузки), да, слон, мухой метнулся к повару, скажи Петьке, чтобы сварганил мне … порцуху картофана жареного. Только… И мухой, ждать не люблю.
Смотрим: да это же Зуев! - парень нашего призыва картошки захотел. И тут Витя элегантным жестом подзывает того несчастного дневального и говорит ему довольно громко, чтобы всем стало слышно:
- Друг мой, не сочтите за труд, передайте нашему уважаемому повару-французу Пьеру, что мистер Зу желает еще немого ростбифа с жаренным картофелем. Будьте так добры.
В солдатской столовой воцаряется мхатовская пауза. И через несколько секунд дикий хохот. Следует сказать, до этой шутки сослуживцы нас обходили стороной, как опасных сумасшедших. Но после нас зауважали. То и дело кто-то подходил, просил, чуть не умалял: «Научите так же выражаться. Ну будьте так добры.»
Вот еду в электричке после работы, удобно мне до дому на электричке добираться, сижу, вспоминаю свою армейскую службу, давно минувшую, друзей своих, за окном все пейзажи мелькают, красота! А через ряд какой-то человек, видимо, бизнесмен орет в телефон на весь вагон что-то там про цемент, самосвалы, стойки, подряды, и прочую ерунду, перемежая все это отборным матом. Я пытался показать ему жестами, что не годиться так выражаться в общественном месте. А он – ноль внимания, он ведь в наушниках и мысленно - весь в стройке, в бизнесе. Какое ему дело до окружающих? – Никакого.
Ну просто никакого!
Эх, почему я не птица!
P.S. Очень надеюсь, что друзья меня не осудят за сей опус.