Иуда сильный. Иуда смелый. Иуда красивый.
После «Ёлки и Ивановых» я авансом записала Муромцева (режиссёр) в любимчики, так мне было вкусно и мурашечно. От «Из Кариота» в пространстве Узел я ждала такого же мощного ощущения, ещё и тема одна из моих акцентных: церковное детство, любимый текст Леонида Андреева, монолог Иуды из «В рыбачьей лодке» ещё одного Романа — Габриа — в театре «Мастерская».
А дальше началось (на 30 минут позже, к слову… очень не люблю такое): апостолы — капризные раненые дети, синтепоновая рыба, детская горка-Голгофа, крест-истребитель, статуя Учителя в иконографии «Христос в темнице», Rammstein, Понтий Пилат кгб-шник, булыжник хлеба, мёртвая собака с душком, сигареты Пётр I и др. Иуда — андрогин в кожанке с камнем за пазухой, Фома — тот самый сын маминой подруги, и ведомый дворовый мальчишка Пётр, по совместительству Достоевский. Это как я люблю, метафора в метафоре, нужен декодер, но.
Контекст — постапокалиптический двор с эмоциональными качелями… сюрреализм, символизм… Челюсть иногда роняла, особенно когда начали летать молнии, но для меня это было не тонко, со смещённым в сторону абсурдного комизма контрастом. Не хватило драмы и разрыва, прожигающей подлинности и боли. Я устала в какой-то момент от интерактивного блуждания по метафорам. Хотелось перестать разгадывать и думать о спектакле, и начать что-то чувствовать. Не случилось. А значит попал (или я попала) не туда.
Зачем статуя-Христос начал отвечать, всё хорошо же было?
Надела свои психоаналитические очки и смотрю спектакль снова:
А если Иуда — не про предательство и дихотомию, а про боль невозможности быть любимым без условий и предварительной чистки зубов? Иуда не злодей, а тот, кто слишком пристально всматривается в лицо Учителя — и не находит в Его взгляде тепла. Раненый мальчик с вопросом всей жизни: «Почему Он не любит меня?». А Учитель — светящийся столб безответности, молчаливый и нереальный. Иуда бьётся об него, как мотылёк об абажур лампы. То в виде блудницы, то демона в коротких штанишках, то злобной старухи, то преданного рыцаря в доспехах… меняет маски, только чтобы заметили! Пусть даже через предательство и жертву, если другого языка любви не выдали.
Он единственный, кто живой? Вокруг — заповеди, чёткие рамки. Зачем совесть, зачем думать и вовлекаться, включать в розетку свои внутренние весы Киббла? Иуда орёт о своей неподъёмной любви, хочет быть узнанным, даже если цена — собственная казнь, муки совести. Он любит Христа слишком сильно — до отвращения, до разрушения, до акта предательства как последней формы сближения.
И здесь проступает андрееевская плотность: Иуда как носитель непереносимой истины. Он слишком чувствует, слишком знает, слишком видит — и не может отвести глаз. Его не просто не любят — его не выдерживают. Потому что его боль — голая, как нерв. И, как любой психике, этой системе легче его изгнать, чем встретиться с этим криком в упор.
Андреев видел в Иуде мертвеца среди живых, а в спектакле Муромцева он живой среди системных покойников, менее многослойных и сложных.
Это даже не про добро и зло, это про «заметь меня, молю!», про фрустрированную любовь, которая становится театром саморазрушения. Если меня не любят — значит, любви не существует!? Но надежда, что всё же да — тихо светится в узле петли. Может, тогда Учитель поднимет глаза и скажет: «Я тебя вижу! Ты — есть!»
Этот фильтр — новая версия: Иуда — отражение Учителя с изнанки, лицевая сторона его человеческой Тени. Он не опровергает, а повторяет с искажением, как любой хороший симптом. Он сохраняет связь с Истиной через страдание, отрицая застывший ритуал и упрощение. Он живой.
Автор — Таисия Галицкая.
«Палец вверх», комментарий и подписка на мой канал — ваша реакция на материал и основа для моей дальнейшей работы. Большое спасибо!
