«Ты вылетишь с этого факультета!» — голос профессора Степанова эхом разнесся по пустой аудитории, оглушая меня не столько громкостью, сколько уверенностью в своей правоте.
Александр Викторович, заведующий кафедрой международного права, смотрел на меня тяжелым взглядом из-под густых седых бровей. Его пальцы, унизанные старомодными перстнями, нервно постукивали по столу, как будто отсчитывали последние секунды моего пребывания в университете.
— Как вы не понимаете, что я не списывал! — попытался я возразить, но мой голос звучал жалко даже для собственных ушей. — Эта работа полностью моя.
— Чья бы она ни была, Максим, она точно не твоя, — профессор брезгливо отодвинул мою курсовую, как будто она была заразной. — Уровень анализа судебной практики не соответствует твоим способностям. Ты весь семестр на занятиях сидел с отсутствующим видом, а тут вдруг такая глубина мысли.
Я почувствовал, как щеки заливает краска. Действительно, последние месяцы я не блистал на семинарах — нагрузка на третьем курсе оказалась неожиданно тяжелой, плюс подработка по вечерам, чтобы оплачивать съемную квартиру. Но над этой курсовой я корпел ночами, перелопатил гору материалов и даже отказался от поездки домой на праздники.
— Александр Викторович, я могу объяснить любой тезис, любую ссылку, — я старался говорить твердо, но голос предательски дрожал. — Задайте вопросы по работе, и я докажу, что писал её сам.
Профессор усмехнулся и покачал головой:
— Знаешь, сколько я таких, как ты, повидал за тридцать лет преподавания? Все вы одинаковые — думаете, что можете обмануть систему. Но у меня нюх на плагиат. А теперь собирай свои вещи и иди. В следующий раз мы увидимся на комиссии по отчислению.
Я стоял перед ним, как школьник, не зная, что сказать. В голове вихрем проносились мысли. Отчисление означало крах всех планов, крушение надежд родителей, конец мечте о работе в международной юридической компании.
— Вы совершаете ошибку, — только и смог выдавить я.
— Единственная ошибка, которую я совершил, — это то, что поверил, будто из тебя выйдет юрист, — отрезал Степанов. — Ты мне не нравился с первого курса, Воронцов. Никакой усидчивости, одни амбиции. Думаешь, если твой отец большой человек в Новгороде, то и тебе всё позволено?
Я сжал кулаки. Отец действительно был уважаемым адвокатом в нашем городе, но я никогда не козырял его именем. Более того, я специально поступал в столичный вуз, чтобы доказать, что могу всего добиться сам.
— Вы ошибаетесь насчет моей семьи, — тихо сказал я.
— Ну да, ну да, — рассеянно бросил профессор, уже переключая внимание на стопку бумаг на столе. — Все вы так говорите. В любом случае, моё решение окончательное. Свободен.
Выйдя из аудитории, я прислонился к стене и глубоко вздохнул. В коридоре было пусто и тихо — пятница, вечер, все нормальные студенты уже разбежались по своим делам. А я стоял и думал, что делать дальше.
— Опять Степанов лютует? — раздался голос рядом.
Это была Алиса, староста нашей группы. Она всегда появлялась неожиданно, словно из воздуха материализовалась.
— Хочет меня отчислить за плагиат, которого не было, — я постарался говорить спокойно, но горечь всё равно прорвалась.
Алиса покачала головой, прислонившись к стене рядом со мной.
— Старый маразматик. Он каждый год кого-нибудь пытается выгнать. В прошлом году это была я, представляешь? — она грустно улыбнулась. — Заявил, что моя курсовая — это переписанная статья из научного журнала. Еле отбилась.
— И как тебе это удалось? — с надеждой спросил я.
— Я пошла напрямую к декану, — Алиса пожала плечами. — Принесла все черновики, показала процесс работы. В итоге получила свою четверку и вздох облегчения.
Я кивнул, но без особого энтузиазма. Деканом у нас был Владимир Павлович Соколов, человек справедливый, но очень уважающий Степанова. Они были друзьями ещё со студенческих лет, и Соколов почти никогда не шел против решений своего товарища.
— Мне это не поможет, — вздохнул я. — Декан в Степанове души не чает. Скорее всего, просто поставит подпись на приказе об отчислении, даже не вникая.
Мы помолчали. В голове вдруг всплыл образ дяди Кости, маминого брата. Константин Андреевич Зотов, ректор нашего университета, был для меня скорее далеким родственником, чем близким человеком. Мы виделись от силы раз в год на семейных праздниках, и то мельком. Когда я поступал, он даже не знал об этом — узнал уже постфактум от мамы.
— Знаешь, — задумчиво проговорила Алиса, — если бы у меня были какие-то связи в администрации, я бы их использовала. Тут дело не в блате, а в справедливости. Если ты действительно сам писал эту работу, то нельзя допустить, чтобы тебя отчислили.
Я кивнул, но рассказывать про дядю не стал. Использовать родственные связи казалось мне последним делом. Да и не факт, что дядя Костя вообще меня вспомнит — он был полностью погружен в административные дела университета, вечно занят, вечно окружен помощниками и заместителями.
— Ладно, что-нибудь придумаю, — я попытался улыбнуться. — Спасибо за поддержку.
Алиса хлопнула меня по плечу и убежала на свою подработку, а я остался один в пустом коридоре, не зная, что предпринять.
Домой я шел пешком, хотя обычно ездил на метро. Нужно было проветрить голову, подумать. Мысли крутились вокруг одного и того же: как доказать, что работа моя, что я не жульничал? Может, собрать все черновики, показать историю поиска в компьютере? Но Степанов был не из тех, кто меняет свое мнение.
Квартира встретила меня тишиной. Соседи, двое таких же студентов, как я, разъехались на выходные. Я кинул рюкзак на кровать и упал рядом, глядя в потолок. В голове пульсировала мысль о том, что я могу вот так глупо вылететь из университета на третьем курсе из-за чьего-то предубеждения.
Телефон завибрировал. Мама. Как будто почувствовала что-то.
— Привет, сынок, как дела? — ее голос, как всегда, был полон тепла и заботы.
— Нормально, мам, — соврал я, не желая ее расстраивать. — Учеба, работа, всё как обычно.
— Ты какой-то странный, — проницательно заметила она. — Что-то случилось?
Я вздохнул. От мамы никогда ничего не удавалось скрыть.
— Да так, проблемы с одним профессором. Ничего серьезного.
— С каким? — насторожилась она.
— Степанов, кафедра международного права. Придирается к моей курсовой, говорит, что я списал.
На том конце линии воцарилось молчание.
— Мам? Ты тут?
— Да-да, — она как будто о чем-то размышляла. — Послушай, а ты не думал поговорить с дядей Костей?
Я поморщился.
— Нет, и не собираюсь. Я хочу решить все сам, без блата.
— Дело не в блате, Максим, — мама вздохнула. — Просто иногда нужно, чтобы кто-то разобрался в ситуации объективно. Твой дядя — справедливый человек, он не станет тебя выгораживать, если ты действительно что-то нарушил.
Я молчал, обдумывая ее слова. С одной стороны, она была права — дядя действительно славился своей принципиальностью. С другой — меня тошнило от самой мысли, что придется к нему идти с такой просьбой.
— Давай так, — сказала мама после паузы. — Ты попробуй решить все сам, как собирался. Но если не получится — обещай, что поговоришь с дядей. Хотя бы ради меня и папы. Мы столько вложили в твое образование.
— Хорошо, — нехотя согласился я. — Обещаю.
После разговора с мамой я почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, у меня был запасной план, хоть и очень неприятный.
Все выходные я провел за сбором доказательств своей невиновности. Нашел все черновики, распечатал историю поиска, подготовил подробное объяснение каждого тезиса в курсовой. В понедельник с самого утра я направился на кафедру, надеясь застать Степанова до начала занятий.
Профессора на месте не оказалось, зато в преподавательской сидела его ассистентка, Наталья Сергеевна, молодая женщина с вечно усталым взглядом.
— Максим? — удивилась она, увидев меня. — Если ты к Александру Викторовичу, то он будет только после обеда. У него сегодня лекции в другом корпусе.
— Вот как, — расстроился я. — А вы не знаете, когда точно он освободится? Мне очень нужно с ним поговорить.
Наталья Сергеевна посмотрела на меня с сочувствием.
— Он мне рассказал про твою курсовую, — тихо сказала она. — Знаешь, я бы на твоем месте не тратила время на разговоры. Александр Викторович редко меняет свое мнение.
— Но это несправедливо! — не выдержал я. — Я сам писал эту работу, от первого до последнего слова!
Ассистентка огляделась по сторонам, словно боясь, что нас кто-то услышит, и заговорила еще тише:
— Послушай, Максим, я тебе не должна этого говорить, но... Степанов уже отправил служебную записку декану. Заседание комиссии по отчислению назначено на среду.
У меня внутри всё оборвалось. Так быстро? Обычно процедура занимала не меньше недели.
— Но почему так срочно? — пробормотал я.
— Потому что у Степанова через две недели международная конференция в Праге, и он хочет закрыть все хвосты до отъезда, — пожала плечами Наталья Сергеевна. — Извини, но у тебя мало шансов.
Я вышел из преподавательской, чувствуя, как земля уходит из-под ног. До среды оставалось всего два дня. Два дня, чтобы спасти свое будущее.
После занятий я встретился с Алисой и рассказал ей о последних новостях.
— Вот гад, — выругалась она. — Действительно торопится тебя выпнуть. Слушай, а может, стоит обратиться к студенческому совету? У них есть право присутствовать на таких комиссиях.
— И что они смогут сделать? — скептически спросил я. — Степанов их в упор не видит, а декан просто кивнет и подпишет приказ.
Алиса задумалась, а потом посмотрела на меня каким-то странным взглядом.
— Знаешь, я вчера случайно услышала разговор на кафедре. Оказывается, у Степанова какие-то терки с ректором. Что-то связанное с финансированием кафедры или распределением нагрузки, я не поняла. Но они друг друга явно недолюбливают.
Я напрягся. Дядя Костя и Степанов — противники? Это было что-то новенькое.
— И что ты предлагаешь? — осторожно поинтересовался я.
— Может, стоит попытаться достучаться до ректора? — предложила Алиса. — В конце концов, это последняя инстанция перед отчислением.
Я покачал головой.
— Не думаю, что ректор станет вмешиваться в такие мелкие дела. У него своих забот полно.
— Ну, не знаю, — протянула Алиса. — Говорят, он довольно внимательный к студенческим проблемам. В прошлом году отменил отчисление парня с экономического — тот пропустил сессию из-за болезни бабушки, а его хотели выгнать без разбирательств.
Я молча кивнул, думая о своем. Может, мама права? Может, стоит всё-таки поговорить с дядей?
Вечером я долго не мог уснуть. Ворочался, думал, взвешивал все за и против. И под утро принял решение.
Во вторник, собрав всю свою решимость, я направился в главный корпус университета, где располагался кабинет ректора. Идти туда было страшно — я боялся, что дядя Костя воспримет мой визит как попытку использовать родственные связи. Или, что еще хуже, не вспомнит меня вовсе.
Секретарша в приемной, строгая женщина лет пятидесяти, окинула меня подозрительным взглядом.
— Вы записаны на прием?
— Нет, но это очень важно, — я постарался говорить уверенно. — Мне нужно поговорить с Константином Андреевичем по личному вопросу.
— По личному? — она скептически приподняла бровь. — У ректора нет времени на личные вопросы студентов. Если у вас проблемы с учебой, обращайтесь к декану своего факультета.
— Поймите, это действительно важно, — настаивал я. — Скажите ему, что пришел Максим Воронцов. Он поймет.
Секретарша собиралась что-то возразить, но в этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда вышел сам ректор в сопровождении каких-то важных гостей в костюмах. Я замер, увидев дядю Костю — высокого, представительного мужчину с аккуратной бородкой, которая за последний год, когда я его видел, стала чуть более седой.
Он проводил гостей до лифта, пожал им руки и повернулся, чтобы идти обратно в кабинет. И тут заметил меня.
— Максим? — удивленно произнес он. — Какими судьбами?
Я сглотнул.
— Здравствуйте, Константин Андреевич. Мне нужно с вами поговорить. Это важно.
Дядя посмотрел на часы, потом на свою секретаршу, которая явно была удивлена тем, что ректор знает какого-то студента по имени.
— У меня пятнадцать минут до следующей встречи, — сказал он. — Проходи.
Кабинет ректора оказался неожиданно скромным — никакой помпезности, только функциональный стол, несколько кресел и стеллажи с книгами и папками.
— Присаживайся, — дядя Костя указал на кресло напротив своего стола. — Рассказывай, что стряслось. Надеюсь, мама и папа здоровы?
— Да, с ними все в порядке, — кивнул я. — Дело в другом. Меня хотят отчислить, и, кажется, несправедливо.
Дядя нахмурился.
— Что значит «несправедливо»?
Я рассказал ему всю историю — о курсовой, о Степанове, о предстоящей комиссии. Говорил сбивчиво, волнуясь, но постарался не упустить ни одной важной детали.
Дядя Костя внимательно слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся в кресле и задумчиво посмотрел на меня.
— Значит, Степанов, — протянул он. — Интересно.
— Я правда сам писал эту работу, — добавил я. — И могу это доказать. Просто он не хочет слушать.
— Я верю тебе, — неожиданно сказал дядя. — Но понимаешь, в чем проблема — я не могу просто так вмешаться в ситуацию. Это создаст нехороший прецедент. Да и Степанов сразу поймет, что тут замешаны личные связи.
Я опустил голову. Так и знал.
— Но, — продолжил дядя, — я могу сделать вот что. Завтра на комиссии по твоему вопросу я буду присутствовать лично. Это право ректора — присутствовать на любой комиссии в университете. И я просто послушаю аргументы обеих сторон. Если ты действительно сможешь доказать, что работа твоя, я поддержу это решение. Если нет — извини, но помочь не смогу.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Большего я и не прошу.
Дядя Костя улыбнулся и положил руку мне на плечо.
— Знаешь, я всегда уважал твоих родителей за то, что они воспитали тебя без этих вот звездных замашек. Ты молодец, что пришел ко мне только сейчас, когда действительно припекло. Это говорит о твоем характере.
Я смущенно пожал плечами.
— Да я вообще не хотел приходить. Мама настояла.
— Умная женщина твоя мама, — засмеялся дядя Костя. — Всегда ею восхищался. Ладно, мне пора на следующую встречу. А ты готовься к завтрашнему дню. И никому ни слова о нашем разговоре, понял?
— Понял, — кивнул я. — Спасибо еще раз.
Выйдя из кабинета ректора, я почувствовал небывалый прилив сил. Теперь у меня был шанс.
Весь оставшийся день я провел за подготовкой к комиссии — систематизировал доказательства, продумывал речь, готовился отвечать на любые вопросы по своей работе.
Когда наступила среда, я был готов ко всему. Или так мне казалось.
Комиссия собралась в небольшом конференц-зале на первом этаже административного корпуса. Когда я вошел, там уже сидели декан, Степанов, еще пара преподавателей с нашей кафедры и представитель студенческого совета — парень с четвертого курса, которого я знал лишь в лицо.
Степанов при виде меня презрительно хмыкнул и отвернулся, что-то говоря декану. Тот слушал с серьезным видом, изредка кивая.
Я сел на свободное место и стал ждать. Прошло минут пять, и вдруг дверь открылась. В зал вошел ректор, и все моментально встали.
— Добрый день, коллеги, — спокойно сказал дядя Костя. — Решил присутствовать на комиссии. Надеюсь, вы не против.
Декан выглядел удивленным, но быстро взял себя в руки.
— Конечно, Константин Андреевич. Мы рады вашему участию.
Степанов же побледнел и как-то весь сжался. Видно было, что появление ректора стало для него неприятным сюрпризом.
— Прошу продолжать, не обращайте на меня внимания, — дядя сел в дальний угол зала.
Декан прокашлялся и начал заседание.
— Итак, мы собрались, чтобы рассмотреть вопрос об отчислении студента третьего курса юридического факультета Максима Воронцова в связи с нарушением академической этики, а именно — плагиатом в курсовой работе. Слово предоставляется профессору Степанову Александру Викторовичу.
Степанов встал и начал говорить. Он утверждал, что моя работа явно не соответствует моему уровню знаний, что анализ в ней слишком глубокий для студента третьего курса, и что, скорее всего, я заказал ее у какого-нибудь преподавателя или аспиранта.
— У студента Воронцова никогда не было особого интереса к международному праву, — заключил Степанов. — И вдруг такая блестящая работа. Это очевидный случай обмана.
Когда он закончил, декан предоставил слово мне. Я встал, чувствуя, как дрожат колени, но голос мой звучал уверенно.
— Уважаемые члены комиссии, я категорически не согласен с обвинениями профессора Степанова. Эта курсовая — результат моего собственного труда, моих исследований и моего анализа. Да, возможно, в течение семестра я не проявлял особой активности на семинарах, но это связано с тем, что я работаю по вечерам и часто не успеваю как следует подготовиться к занятиям. Однако над курсовой я работал два месяца, и у меня есть все доказательства этого.
Я достал папку с материалами и начал методично их представлять — черновики, история поиска, книги из библиотеки, которые я брал для работы (предусмотрительно принес читательский билет с отметками). В конце я предложил задать мне любые вопросы по содержанию работы, чтобы доказать, что я действительно являюсь ее автором.
Декан выглядел впечатленным, другие члены комиссии тоже с интересом рассматривали мои доказательства. Только Степанов сидел мрачнее тучи.
— У меня есть вопрос, — внезапно сказал ректор, и все повернулись к нему. — Профессор Степанов, на чем именно основано ваше убеждение, что работа выполнена не самостоятельно? Вы провели проверку на плагиат?
Степанов заерзал на месте.
— Электронная проверка не всегда эффективна, Константин Андреевич. Я полагаюсь на свой опыт. За тридцать лет преподавания я научился определять, когда студент пишет сам, а когда пользуется чужими мыслями.
— То есть конкретных доказательств плагиата у вас нет? — уточнил дядя Костя.
— Нет необходимости в формальных доказательствах, когда речь идет о настолько очевидном случае, — огрызнулся Степанов.
Ректор повернулся к декану.
— Владимир Павлович, я правильно понимаю, что мы собираемся отчислить студента на основании одних лишь подозрений?
Декан выглядел смущенным.
— Ну, Александр Викторович — уважаемый профессор с большим опытом...
— Несомненно, — кивнул дядя Костя. — Но отчисление студента — серьезный шаг, требующий веских оснований. Я вижу, что студент Воронцов предоставил достаточно убедительные доказательства своей добросовестности. В то время как профессор Степанов опирается исключительно на свои субъективные ощущения.
В зале воцарилась тишина. Степанов побагровел, но молчал.
— Предлагаю проголосовать, — сказал декан после паузы. — Кто за то, чтобы отчислить студента Воронцова?
Степанов поднял руку. Больше никто.
— Кто против?
Все остальные члены комиссии, включая ректора, подняли руки.
— Большинством голосов решено сохранить студенту Воронцову право на обучение, — объявил декан. — Заседание комиссии считаю закрытым.
Когда все начали расходиться, я заметил, как ректор подошел к Степанову и что-то тихо ему сказал. Профессор побледнел еще сильнее и быстро вышел из зала.
Я ждал дядю Костю в коридоре. Когда он вышел, я подошел к нему.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Без вас меня бы точно отчислили.
— Не благодари, — дядя улыбнулся. — Я просто сделал то, что должен был сделать как ректор — обеспечил справедливое решение. И знаешь, я горжусь тобой. Ты мог бы сразу сказать всем, что мы родственники, но не стал этого делать.
Я пожал плечами.
— Не хотел, чтобы это выглядело как блат.
— И правильно, — кивнул дядя Костя
Конец.
Самые популярные рассказы среди читателей: