На другой день поутру я отправился в лес – дичь пострелять, но больше для того, дабы побыть в одиночестве. Мне хотелось спокойно поразмыслить над давешней беседой с Полелей и решить, как с нею поступать. Девка и впрямь в последнее время отбилась от рук: ей надобны были ежовые рукавицы и неусыпный пригляд отца.
После полудня я с кое-какой добычей вышел из лесу. Мне пришло в голову наведаться за старый амбар и поглядеть, не цветет ли та травка, о которой сказывала Весняна.
На поляне не было ни души, токмо паслись брекочущие козы. Солнце припекало жарко, и одежа моя давно взмокла, приклеившись к спине. Я обошел покосившийся амбар и стал высматривать в молодой траве желтые цветки. По счастью, мне удалось собрать целый букетик. Внезапно со стороны амбара донесся странный шорох. Я обернулся, но все сразу же стихло. Спустя некоторое время из амбара сызнова послышалась возня.
«Никак, зверь какой забрался!» - помыслил я и вслух окликнул:
- Эй! Кто тут?
Молчание было мне ответом. Я еще долго ходил вокруг да около, выискивая целебную траву и наполняя букет. Вдруг в амбаре что-то загрохотало, дверь со скрипом распахнулась и оттуда вывалился Беляй – один из сынков Скоряты Худого.
Положа руку на́ сердце, я никак не ожидал этой встречи, и с изумлением воззрился на него:
- Беляй?! Ты пошто тут?
Тот взглянул на меня искоса, отряхнул с одежи налипшую пыль и клочки старого сена и пробормотал:
- Пошто, пошто… спал я тама!
- Посреди дня-то?
Я с недоверием оглядел парнишку двумя зимами моложе меня.
- А чего… ночью улечься толком не пришлось: до утра на реке гуляли.
- Дивно, что в родном дому ты спать не улегся! Отец-то, поди, в гончарне с братьями, а ты чего? Отлыниваешь от дела, никак?
- А ты мне не указ! – огрызнулся Беляй. – Нету отца в гончарне: на охоте они нынче. А я не пошел…
- Экий ты своевольный, - усмехнулся я. – Сам себе хозяин!
- Пущай и так, - буркнул он.
Внезапно меня осенила догадка.
- Послушай-ка, Беляй. Потолковать мне с тобою надобно.
- Чего… - парень глянул на меня с опаской.
- Ходить вокруг да около не стану, сразу вопрошу. Ты пошто за сестрицей моей, Полелей, таскаешься? Никак, свататься собрался?
- Я?! – вытаращился он и отчего-то со страхом обернулся на амбар. – Откудова у тебя мысли эдакие взялись?
- Дак ты уж год как за девкой ходишь, дичь в наш дом таскаешь. Отец сказывал, подсобить во всем Полеле стараешься.
- Ну, было дело… - протянул Беляй. – Однако, что с того? Сама Полелька за мною бегает: то на реку явится, то возле двора моего крутится. Потому я тут не виноватый! С нее спрошай.
- Вот как, значится… - протянул я. – А сестрица-то мне иное сказывала…
- Идем в деревню, - потянул меня за рукав Беляй. – По дороге потолкуем. Нынче мне и правда восвояси пора.
Сызнова оглянувшись на амбар, парень пошел прочь с поляны, и я отправился следом. Когда мы вышли на тропку, ведущую в деревню, сынок Скоряты остановил меня и выпалил:
- Не собирался я свататься! Мой отец вовсе супротив того, дабы с вашим семейством родниться!
- Вот как? – поднял брови я. – Неужто Скорята эдак нас не жалует?
- А чего дивиться! – вдруг вспыхнул Беляй. – Отец ваш бражничает, ремесло забросил, в гончарне раз от раза появляется! Потому отвяжись от меня, Велимир! Сам лучше за своей сестрицей приглядывай!
И парень был таков: пустился до деревни бегом, без оглядки. Дурно стало у меня на душе после этой беседы. Поразмыслив, я повернул в сторону гончарни: убедиться, что отец и нынче там не появился. Было похоже на то, что нам с ним предстоял тяжелый разговор.
В гончарне и впрямь оказалось пусто. Я поспешил восвояси: надобно было изготовить отвар да освежевать пойманную дичь. Каково же было мое удивление, когда я издали заприметил Полелю, выскользнувшую со двора Лютана! Сестрица, озираясь по сторонам, затворила за собой ворота и помчалась вдоль изгороди, тонувшей в пышноцветущем черемушнике.
- Полеля! – громко окликнул я ее.
Она остановилась на месте будто вкопанная и резко обернулась. Я махнул ей рукой, и девка с неохотой воротилась ко мне. Она показалась мне бледной и взволнованной.
- Откуда это ты, братец? С охоты, вестимо?
- Вестимо. Ты лучше молви, чего к Лютану прибегала. Меня, что ль, искала? Стряслось чего?
- Тебя искала, верно! - нашлась Полеля. – Ничего не стряслось… я… я мыслила… с отцом потолкуешь ты про его бражку.
- Потолкую, - пообещал я. – Аккурат нынче вечером приду к вам, потому ожидай меня. Есть у меня разговор и к отцу, и к тебе, сестрица.
- Ко мне? – бледные щеки Полели вдруг вспыхнули. – Сызнова поучать меня станешь?
- О чем надобно, о том и станем говорить! – отрезал я. – Дома будь нынче и никуда не отлучайся!
Девка кивнула и поспешила сокрыться с моих глаз. Ее появление на дворе Лютана было мне в диковинку: никогда прежде она не решалась являться одна в дом старейшины, хоть я и почитался его зятем. Все это меня порядком настораживало, но я отринул свои подозрения, ибо забот накопился полон рот.
Бабка Душана со стряпухой возились на дворе и обе встретили меня пристальными взглядами. Я оставил дичь, а сам пошел в избу – отнести траву для отвара.
- Нешто Ладушке цветочков нарвал? – ехидно вопросила старуха.
- Целебная это трава. Отвар изготовлю, дабы тревоги ее унять.
- Ступай, ступай! – проворчала бабка Душана. – В дальней горнице Ладушка: возлежит, бедняжка. Тяжко ей с эдакой ношей под сердцем, тяжко!
Однако Ладислава не возлежала на расшитом покрывале. Едва я толкнул дверь нашей горницы, то увидал ее, мечущуюся из угла в угол со слезами на глазах. Сундук с моим добром был отворен, а одежа валялась на полу измятая, будто ее в сердцах раскидали в разные стороны.
- Ты… ты чего делаешь, Лада?! – не сразу смекнул я. – Ополоумела, никак?!
Она переменилась в лице и воскликнула:
- Сам ты ополоумел: врываешься, будто ужаленный! Нешто уж из лесу воротился?
- Так за полдня перевалило! Дичь я на дворе оставил… ты что это удумала? Одежу пошто мою чистую раскидала?
Ладислава тяжело плюхнулась на лежанку и запыхтела.
- Надобность стала, вот и порешила твое добро перетряхнуть!
Я с подозрением глянул на нее:
- Ты обещалась мне, что не станешь трогать рубахи матери! Они на дне сундука у меня лежали: я хоть их и надеваю редко, а храню как память особую. Пошто туда полезла?
- А желала я подозрения свои подтвердить!
- Каковы еще подозрения? Пошто рылась в моем добре?
- А нынче у нас все с тобой общее! Я – жена твоя!
Я начал подбирать одежу с пола и укладывать обратно в сундук.
- В чем меня подозреваешь? – повторил я. – Чего сызнова тебе в голову втемяшилось? Об одном прошу: рубахи матери – не трожь. У меня их всего-то две после нее и осталось…
- Две? Ну-ка, посторонись…
Ладислава вдруг оттолкнула меня от сундука и полезла на самое дно, где лежала любовно сложенная мною праздничная рубаха, расшитая матерью…
Я хотел было помешать жене, но мысль навредить дитя остановила меня. Ладислава же, вытащив последнюю рубаху, небрежно растряхнула ее и вдруг… что-то выпало из нее, ударившись об пол.
Я на мгновение прикрыл глаза, ибо ведал, что было спрятано мною в складках рубахи: кожаный мешочек с тесьмой, в котором хранился некогда подаренный Весняной темно-алый камушек.
«…бабушка над ним особый заговор прочитала: она у меня помнит кое-что. Ей прежде знахарка наша сказывала… Я его в пыли, на земле увидала. То случилось, когда еще мужчины наши с базара приехали… ну, я и подобрала его. Гляди, он будто бы огненный!»
Припоминая слова Весняны, я нагнулся, дабы поднять с пола дорогую сердцу, но позабытую вещицу. Видать, заговор, произнесенный устами бабки Купавы, не возымел должной силы, иначе бы судьба уберегла меня от многих бед, мыслил я.
- Что там? А ну, покажи! – приказала Ладислава.
Я сжал кожаный мешочек в кулаке и спрятал руку за спину:
- Мое это. Старая память. Пошто тебе?
Но дочь Лютана будто белены объелась. Вытаращив глаза, она прошипела:
- Ежели не покажешь мне, что прячешь, я закричу! На весь дом голосить стану! Скажу, что поколачивать ты меня вздумал!
- Никак, вовсе ты сдурела, Ладислава?! – не выдержал я.
- Отдай!
Я наклонился к ней и схватил за запястье:
- Кабы не дите наше, ушел бы от тебя давно, и Лютана не побоялся!
Ладислава продолжила шипеть, будто змея:
- Твоей матери больше нет, но сестры молоды! Желаешь, дабы я всю правду о вашей семье по деревне разнесла? Слухи быстро ползут, не сомневайся! Участь Полели и без того незавидна, а уж ежели народ узнает остальное…
- Чего? – нахмурился я. – Чего про Полелю молвишь?
- А вот то! Кому девка надобна, у которой отец бражничает?! Нынче уж до того дошло, что вовсе почтения Будаю никто не окажет!
Я замешкался, осознавая сказанное Ладиславой, и в это мгновение она изловчилась и выхватила из моих рук заветный мешочек.
- Я так и ведала! – вскричала моя жена. – Так и ведала! Это тот камень, что тебе прежде Веснянка дарила!
- И что с того? Пошто было тебе его искать?
- Значится, хранишь ты все дары от нее! Ах она, змея! Пригрелась у тебя на сердце и выползать оттуда не желает!
- Ты ополоумела, Лада!
- Ведаю я, все ведаю про вас! Давеча на Лельнике сызнова она к тебе подбиралась с разговорами! Я тебе, Велимир, позорить меня не дам! Я ее со свету сживу, змею подколодную…
И Ладислава кинулась в слезы. Я попытался отобрать у нее камень, но она голосила все громче. Ее крики трудно было не услыхать. Спустя несколько мгновений на пороге горницы появились не токмо бабка Душана со стряпухой, но еще и Лютан.
- Чего у вас тут стряслось?! – громыхнул он. – Пошто голосишь, Лада?! Обидел он тебя, никак?!
- Сами разберемся! – шагнул я навстречу тестю, перегородив ему вход в горницу.
Но Лютан оказался не в пример сильнее. Толкнув меня в грудь кулаком, он прошагал внутрь и кинулся к рыдающей дочери:
- Лада! Ладушка! Пошто слезы льешь?
- А вот потому! – моя жена разжала ладонь и ткнула ему под нос камень цвета густой крови.
- Чего это? – не смекнул Лютан. – Погоди-ка… откуда он у тебя?
Ладислава указала на меня:
- Велимир его прятал!
- Где… где сыскали вы этот камень…
Лютан, казалось, был потрясен.
- Мое это! – я, наконец, выхватил свою памятную вещицу из ее рук.
- Где… ты… взял его?! – с расстановкой произнес старейшина.
- Где надобно, там и взял!
- Да это моя вещь! Мой камень! Я его на базаре не за одну мошну серебра выменял! Да я за него душу едва не продал! Откудова он у тебя, а?! Я утерял его много зим назад…
- Я сыскал его.
- Врешь! Вре-е-ешь!! Украл, небось, его у меня в прежние годы?! А?! Сознавайся, что украл! Я, как с базара воротился, на другой же день камня у себя сыскать не мог! Вверх дном все в избе перевернул! Сказывай, украл?!
Во мне вскипела злость:
- Пошто меня обвиняешь, коли я ведать не ведал, чего ты с базара себе привозишь?! Да я твой двор тогда за версту обходил стороной!
- А где ты его сыскать мог?!
- Не он это! – всхлипнула Ладислава. – Веснянка это! Она ему этот камень прежде подарила!
Лютан сверкнул взглядом:
- Откудова он у девки оказался?!
Моя жена ядовито усмехнулась:
- Знамо, она и стащила его у тебя, отец! Я этот камень и прежде видала… видала, когда он у Велимира появился! Но я помыслить не могла, что твой он… ежели б я токмо ведала!
- Это – мой камень, дочка, - заверил Лютан. – И потому нынче я заберу его себе. Свое сокровище я отдавать никому не намерен.
- Нешто он эдак ценен? – изумилась Ладислава.
- Сказываю: это не безделушка! Сменен он за серебро у людей надежных… одного этого камня достанет, дабы жить безбедно, коли нужда явится!
- Отец, кабы я ведала…
- Тебя я не виню, дочка! – дрожащим голосом проговорил Лютан. – А вот к мужу твоему у меня вопросы еще имеются…
- Веснянку лучше допроси: откуда она этот камень стащила, дабы Велимиру подарить!
Я глянул на старейшину:
- Не надобно. Не при чем она тут. То много зим назад было. Не ведала Весняна, чего этот камень сто́ит, да и никто из нас не ведал. Оставь девку, Лютан! Довольно и без того бед на ее голову свалилось!
- Ступай дичь свежевать, не то стухнет: на дворе жарко! – рыкнул тот и вышел из нашей горницы.
Бабка Душана, наконец, кинулась к Ладиславе с причитаниями и оханьями. Стряпуха поспешила сокрыться в своем за́куте.
- Пошто он Веснянкин подарок до сих пор хранит? - жалобилась старухе моя жена. – Пошто эдак?!
- Ох, ох, моя ягодка… - причитала та, - ох… уйми слезы, уйми… негоже тебе нынче эдак убиваться… негоже… про дите помысли…
Я вышел из горницы, сгорая от желания оттаскать за косы Ладиславу.
«Вот гадюка! – проносилось в моей голове. – Я цветы собирал заради того, дабы тревоги ее унять, а она... как назло, сызнова меня перед своими сродниками опозорила! И чего ей все неймется, чего не хватает?! Ох... одарила меня Веснянка на свою голову... теперь Лада на нее Лютана натравит! Да-а-а... была ты гадюкой, Лада, ею и осталась! Ничто тебя не берет! Захлебнуться бы тебе собственным ядом, да все никак язык не прикусишь…»
Назад или Читать далее (Глава 52. Затишье)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true