История Веры
Было очень жарко, никуда не хотелось идти, но родители надели на нас рюкзачки, положили в них воду, нарезанную морковку и отправили неизвестно куда. Нет, папа говорил, что это далеко и что мы там уже были, но где были, мы уже не помнили. Ладно, он обещал нам мороженое, а за мороженым можно сходить и на Северный полюс. Мы отправились в путь.
И всё-таки очень жарко, даже в тени деревьев. Хорошо, что можно пить воду и есть вишню: прямо у дороги, как выйти из нашего посёлка, растёт вишня. Папа с Мишей ушли вперёд, а мы с Настей могли посекретничать: вишня сладкая, вода студёная, секреты девичьи. А как только мы пришли на остановку, тут и автобус подошёл. В автобусе прохладно, но скучно, ехать далеко, до остановки «Тёплый стан». Там можно пересесть в метро. В метро я могу читать «Приключения Карандаша и Самоделкина», Настя может рисовать в своём блокноте, а Миша продолжает читать «Историю Москвы» (он ещё маленький и читает медленно, эту книжку он читает с прошлой нашей экскурсии, когда мы ходили в Александровский сад). В этот раз мы выходим на станции «Ботанический сад». Как жарко! А от станции ещё долго идти! Прямо, направо через дорогу, налево вдоль дороги, мост через речку и снова направо.
— Куда это папа нас ведёт?
— Мы идём в лабораторию мороженого!
И мы опять начали ходить: прямо, налево, направо, налево, направо, налево и вот она! Розовыми буквами написано: ЛАБОРАТОРИЯ МОРОЖЕНОГО.
В предвкушении сладкого мы зашли в это небольшое здание. И никакая это не лаборатория, обычный небольшой магазин: слева столики, справа витрина. Но на витрине мороженое, и нужно выбрать. Миша хотел попробовать всё, но можно только три шарика. Первая выбирала Настя, она попросила положить шарики в вафельный рожок, потому что рожок можно съесть. Я выбрала себе сама. И Миша тоже. Мороженое оказалось очень вкусным, а рожок получился очень большим. Папе с Мишей понравилось фисташковое, а мне клюквенное. Это было объедение! Это был самый лучший, самый незабываемый день: учеников Дачной школы угощали мороженым!
Выйдя из кафе, я поняла: мороженым можно наесться досыта. Мы немного прошлись и оказались у дома, куда нас вёл папа. Мы всё-таки ученики Дачной школы, и у нас пусть театрализованное, но занятие «День в Яснополянской школе».
История папы
Я не знал, что будет на этом занятии. Больше скажу, я сам на него не пошёл. Вера, от имени которой я начал это повествование, Миша и Настя убежали вперёд, а я сел на диванчик у входа и размышлял о том, что если часто ездить из Архангельского в Большие Вязёмы и обратно, то легко придумать задачу про движение из пункта А (Архангельского) в пункт Б (Большие Вязёмы), а если бассейн у тебя в загородном доме, то задача о бассейне и трубах — это задача о твоей жизни, если тебе, конечно, интересно узнать, как твой бассейн наполняется водой. А если ты всё время сидишь в классной комнате, то и задачи становятся задачами о мальчиках и девочках в классе или партах и стульях, или о том, что видно за окном.
Педагогическая проблемы — это не только проблема выбора метода обучения, как учить математике, русскому языку и любому другому предмету, проблема, как согласовать изучение русского языка, литературы, истории, географии или математики и физики и других предметов между собой; педагогическая проблема — это проблема разнообразной и интересной жизни.
Пока дети знакомились с «Азбукой» Льва Николаевича Толстого, отгадывали загадки, слушали историю о том, почему в Яснополянской школе учеников за успехи сажали на шкаф, я перечитывал первую статью из его первого педагогического журнала «О народном образовании». Там были такие строчки:
«Всякое учение должно быть только ответом на вопрос, возбуждённый жизнью. Но школа не только не возбуждает вопросов, она даже не отвечает на те, которые возбуждены жизнью. Она постоянно отвечает на одни и те же вопросы, несколько веков тому назад поставленные человечеством, а не детским возрастом, до которых ещё нет дела ребенку. Это вопросы о том, как сотворён мир? кто был первый человек? что было тому 2000 лет назад? какая земля Азия? какую имеет форму земля? каким образом помножить сотни на тысячи и что будет после смерти? и т. п. На вопросы же, представляющиеся ему из жизни, он не получает ответа...»
Как учителя информатики, меня ни разу дети не спрашивали о способах перевода из десятичной системы в двоичную и из двоичной в шестнадцатеричную. Как учителя математики, меня ни разу дети не спрашивали о том, как делить столбиком. Это не значит, что эти темы не важны, это значит, что эти темы за пределами детской жизни. Но раз эти темы возникли, значит, они были жизненной проблемой. Следовательно, они снова могут ей стать. Как разнообразить нашу жизнь, чтобы эти темы стали жизненной проблемой моих учеников?
Пока дети на занятии, я сижу на диванчике. Мы с ними сейчас не только в двух разных пространствах, мы с ними сейчас в разных временах. У каждого из них сейчас течёт своё время жизни, а у меня своё. Я буду писать для них, как Лев Николаевич писал для меня. Я перечитываю эти статьи с того раза, как впервые прочёл их в педагогическом училище. И всякий раз я испытываю волнение, словно они написаны вчера для меня. И хочу поделиться этим волнением, этими размышлениями, чтобы разделить переживание, понимание с другими, чтобы найти единомышленников: «Соработники, где вы?»
«Школа не будет, может быть, школа, как мы её понимаем, — с досками, лавками, кафедрами учительскими или профессорскими, — она, может быть, будет раёк, театр, библиотека, музей, беседа...», — писал Толстой в заключение статьи «Воспитание и образование».
«Мы учим читать книги,» — писал я в своей записной книжке, — «но почти не учим их писать. Мы учим смотреть и слушать, но жизнь показывает, что и дети, и взрослые хотят выступать и говорить».
Я закрыл книжку, снял очки и попросил разрешение пройти сфотографировать своих детей. В это время заканчивался урок письма. Вероятно, перед этим им рассказали о названии букв русской азбуки, показали различные написания рукописных букв. Когда я зашёл, дети с удовольствием макали перо в чернильницу, выводили буквы, писали слова.
После урока письма был спектакль по рассказу «Филипок». Родители с умилением снимали своих детей на телефон, а дети с радостью играли выданные им роли, и все фотографировали и фотографировались после спектакля.
История Анастасии
— А ещё был урок математики, но устно этот пример никто не решил, я ведь ещё не знаю степени!
— Возвести во вторую степень — это умножить число само на себя, — попробовал решить папа.
— Я знаю, десять умножить на десять — это сто; одиннадцать на одиннадцать — сто двадцать один; двенадцать на двенадцать — сто сорок четыре; тринадцать на тринадцать — сто шестьдесят девять...
— А дальше я бы не смог, — папа сдался.
— Я тоже не смогла, это ведь трудно считать и всё запоминать.
Папа согласился и потащил нас дальше. Хорошо, что в туалет сходили. После туалета надо мыть руки, но кто-то, не будем показывать пальцем, вышел из туалета с сухими руками, наверное, не мыл.
Научиться бы свистеть эту песенку. Вот они на меня ругаются, а сами не умеют свистеть. А я научусь! Научусь лучше всех свистеть! Тогда они узнают. Это будет настоящая музыка! Папа просит написать, что было, вот ему надо, пусть сам и пишет. Ладно, не напишу, а нарисую, я ведь лучше всех среди нас рисую. Пока сюда ехали, я научилась рисовать балерину! На улице, конечно, была ужасная жара, а в метро ветерок, хорошо. Вера пишет. И Миша пишет. Ладно, я тоже напишу. Я лучше всех напишу, не то, что эта мелюзга.
Вот и станция «Третьяковская», пора выходить. Мы здесь были уже. Сразу перед выходом «Вкусно и точка». Но есть сейчас совсем не хочется. А папа заставляет попить воды и поесть морковку, и морковку эту за всех держи, эти мелкие могли бы сами её подержать. И если бы папа не заставлял, то я бы не рассыпала. Ладно, скоро уже «Самокат».
В «Самокате» много книг, Миша, маленький, бегает и веселится, что нашёл книгу «Тайная жизнь мочи и какашек». Пусть они уже скорее посмотрят свои книжки, и пойдём домой. О, нет, оказывается, здесь тоже будет какое-то занятие.
— Подождите, я сейчас сандалии сниму!
— Ты в одном носке? — спросила ведущая нашего занятия.
— Да, у меня только одна сандалия мозоль на ноге натёрла, вот я и надела один носок, на другой ноге мозоли нет, зачем второй носок надевать?
На занятии нам рассказывали о книге «Где водится подростикус?» Там главная героиня, как Вера, ей восемь лет, и она учится во втором классе. У неё есть старший брат, как Саша, он всё время в наушниках, играет в телефон и ходит в толстовке с капюшоном, никого не слышит, никого не слушается. На уроке девочка, которая как Вера, получает задание наблюдать за животными.
У нас тоже можно наблюдать за животными, например, за Шустриком, это наш кот, он сначала сбежал, а потом мы его нашли. Он большой и чёрный. И всё время лежит, или хочет, чтобы его гладили, или не хочет, тогда кусается, он и меня укусил однажды. А ещё можно наблюдать за воронами, они однажды у Шустрика украли миску с едой; они у него часто еду воруют.
Наира, ведущая нашего занятия, тренировала наше внимание, чтобы мы были особенно наблюдательными. Для этого мы играли в «руки-ноги-голова» и «крокодил», это когда нужно объяснить без слов. Я показывала «играть в компьютерные игры» — все догадались. А ещё для наблюдений нужен инструмент, нас учили пользоваться градусником эмоций и составлять таблицу куда заносить результаты наблюдений.
Девочка из книги наблюдала за братом и записывала свои наблюдения: какое у него поведение? как и чем он питается? какие у него привычки? какие у него эмоции и как он их переживает? какой у него внешний вид? Эти описания ну очень напоминают Сашу:
«Подростикус вульгарис (подросток обыкновенный)...
Тело покрыто слоями футболок и толстовок, голова — капюшоном и иногда наушниками...
Подростикус обшаривает носом все шкафы и ящики в поисках пищи: печенье, конфеты, бананы, а также хлеб, хлеб и опять хлеб...»
«Хлеб, хлеб и опять хлеб», — а что, это даже смешно. Я тоже люблю печенье, конфеты и хлеб, хлеб и опять хлеб. Может быть, я тоже не эта мелюзга, а, как Саша, подростикус?
Нам предложили составить таблицу наблюдений за кем-то из семьи. Мне легко наблюдать за своей маленькой сестрой, не за Верой и не за малышкой, а за этой мелкой, она все время за нами повторяет, что мы берём, то и она хочет взять, слишком часто хнычет, в общем, плаксивая малолетка!
А я большая, я подростикус! Хотя папа говорил, что в его детстве это называли «переходный возраст», а ещё он рассказал, что раньше нас называли отроками и отроковицами; совсем непонятные слова, звучит как «съесть окорок и им отравится». Он сказал, что даст прочитать мне книгу Толстого, про яснополянскую школу которого нам сегодня рассказывали. Не буду я читать никакое «Детство», ни «Отрочество». Папе надо, вот пусть он сам и читает. А я подростикус!