Шли семидесятые. Поздняя осень, сумерки. Танька шла домой со второй смены школы-восьмилетки. Зябко. Темнота сгущалась раньше времени, поглощая улочку, где лишь одинокий фонарь маячил вдалеке, слабым пятном света не доставая до земли. Школьница не была красавицей в привычном смысле, но алые, словно спелая рябина, губки и озорной блеск серых глаз придавали лицу особую живость. Даже редкие веснушки на вздернутом носу не портили, а лишь добавляли задорности. Шагая по промозглой улице, она уносилась в мечты: вот выйдет замуж за офицера, будет носить красивые платья… Мечты рухнули в одно мгновение. Из черноты перед ней внезапно выросла фигура.
Петька-Рыжий. Прозвище было насмешкой – никакой он не рыжий. Местный отпетый хулиган, давно выгнанный из школы, он слонялся с такими же потерянными. Немытые волосы сбились в сосульки, на макушке торчало нечто, напоминавшее воронье гнездо. Коренастый, на кривых ногах, будто и впрямь «на горшке родился», он утопал в огромных, стоптанных сапогах. Из угла слюнявого рта недвижно торчал окурок. При виде девчонок он неизменно отпускал сальные шуточки, от которых становилось тошно.
У Тани мгновенно пересохло в горле. Наглец, не проронив ни слова, грубо схватил ее за грудь. Девушка рванула прочь, чувствуя, как портфель бьет по ноге. Улица, как назло, была пуста. Запыхавшись, Танька метнулась в первые попавшиеся ворота – дом подруги Люськи Рыжковой, Рыжки. Закон подлости сработал безотказно: в открытых сенях на двери, ведущей в избу, висел здоровенный навесной замок. Хозяев не было.
Преследователь настиг ее тут же. Зажал в углу, пахнущем сыростью и старым деревом. Его не мытая, цепкая рука полезла под юбку, в трусы. Таню захлестнула волна тошноты от его тяжелого дыхания, пропитанного перегаром, дешевым табаком и запахом гнилых зубов.
Танька вскрикнула пронзительно, отчаянно.
– Ори, ори! – прошипел он, прижимаясь ближе. – Все равно никто не услышит!
И вдруг, с грязным ругательством, он выдернул руку, брезгливо вытер ее о свои засаленные штаны. В трусах хозяйки лежала тряпка – обычное дело в «эти» дни, когда о прокладках еще не знали. Нападавший, будто пес, спугнутый пинком, мгновенно растворился в темноте улицы.
Танька шла домой, крадучись, озираясь на каждый шорох. Мать, как ни в чем не бывало, крошила капусту на засолку большим, отточенным ножом. Кухню наполнял теплый дух наваристых щей, только что вынутых из русской печи. Дочь молча налила себе тарелку.
– Танюша, потом почистишь морковку да натрешь на крупной терке, – попросила мать, не отрываясь от работы. – В капусту подмешаем, вкуснее будет.
Таня кивнула. Руки ее все еще мелко дрожали, внутри все сжималось от омерзительного прикосновения, от запаха страха и грязи.
Мать, как всегда, завела свою песню про сына Сергея, который был на год моложе Тани:
– Разгильдяй! Где-то шляется, а уроки не сделаны! Лень вперед его родилась!
– Да, мама, – отозвалась Таня, механически подбирая слова, пытаясь вернуться в обыденность. – Помнишь, как он нам с Ленкой вредил, когда картошку копали? Ты ведь в больнице была. Мы копаем, сортируем – мелкая, крупная… А он? Таскает в подполье да сваливает все в одну кучу! Зачем тогда старались?
– Ладно уж, – махнула рукой мать. – Мелкую поросенку сама выберу. За Серёжкой надо приглядывать строже, он же младшенький!-
В голосе ее звучала привычная нота снисходительности. Мать любила младшего сына больше остальных пятерых детей – негласная истина, известная всем в доме. Таня опустила глаза в тарелку, где парок от щей поднимался теплым, уютным призраком над ледяным комом внутри нее.
***