Итак, в прошлой статье мы остановились на том, что королевой Великобритании неожиданно для себя самой стала 18-летняя девушка, дочь британизировнного немца и чистопородной немки.
Первые главы из моей будущей книги про БКС - в подборке:
Однако вернемся к проблемам Чарльза Меткапфа, директора Ост-Индской Торговой компании и реального "короля" Британии. Еще до ямайских событий, в 1837 году (в год коронации королевы Виктории) в провинции Канада разгорелось так называемое “Восстание патриотов” - франко-канадское население, составлявшее численное большинство населения, оказалось крайне настроено против британского меньшинства. Это было естественным следствием того, что в колонии Верхняя и Нижняя Канада после вынужденной Унии Ирландии с Великобританией хлынули потоки эмигрантов-ирландцев. Метрополия не вникала в дела канадских колоний, а правительство провинции (Исполнительный совет), которое назначалось лейтенант-губернатором, фактически контролировалось так называемым Семейным пактом. Члены Семейного пакта добивались назначения своих ставленников на все значимые должности колонии и не были заинтересованы в разрешении экономических затруднений в пользу бедняков.
Меткапф подавил и ямайские, и канадские волнения с чуть меньшей жестокостью, чем восстания индусов.
Вот в такой обстановке проходили коронационные празднества 18-летней королевы. Могла ли она на что-то реально повлиять?
Первые два “приказа” королевы были такими:
● во-первых, чтобы ей позволили провести час в полном уединении,
● во-вторых, чтобы ее кровать перенесли из спальни ее матери в отдельную комнату.
Мать королевы Виктории, герцогиня Кентская (та самая, которая возмущалась легким житьем бастардов деверя), разработала специальную систему воспитания девочки, по которой Виктория действительно никогда не оставалась одна вплоть до коронации. Она должна была оставаться под присмотром или матери, или одной из гувернанток - баронессой фон Лецен или графиней Нортумберлендской.
Круг общения маленькой Виктории, таким образом, ограничивался четырьмя взрослыми (четвертым был сэр Джон Конрой, служивший конюшим при муже герцогини Кентской, а после смерти мужа ставший личным секретарем вдовы) и тремя детьми - сводной сестрой от первого брака матери и дочками Конроя.
Официальным поводом для применения такой системы изоляции (так называемой “Кенсингтонской системы воспитания”) был аморальный образ жизни при дворе. Герцогиня Кентская страшно боялась, что знакомство с кем-то из кузенов и кузин (10 детей принца Вильгельма от метрессы-актрисы) заразит ее дочь - будущую королеву - слишком вольными взглядами на жизнь. При этом все открыто говорили, что Конрой - любовник герцогини, а не просто секретарь. Правдива ли была молва или нет, но принц Вильгельм, став королем Вильгельмом IV, не менее открыто говорил, что приложит все силы, чтобы не умереть раньше совершеннолетия Виктории: мол, иначе вместо матери-регентши будет править “король Джон” (имелся в виду Конрой).
Кенсингтонская система была крайне жесткой системой контроля и слежки, невыносимой для психики маленького ребенка; каждый день Виктория должна была записывать в своей «Книге поведения», насколько хорошо или плохо она себя вела.
Неудивительно, что после коронации Виктория постаралась сделать всё, чтобы как можно реже встречаться с матерью, а Конрою вообще запретила появляться в своих покоях. Это лишь укрепило слухи о том, что Конрой состоит в интимных отношениях с матерью королевы: Виктория и ее мать жили все в том же дворце, при этом королева - в одном крыле, а герцогиня Кентская - в другом. Сэр Джон Конрой, остававшийся в штате прислуги герцогини, проживал в том же дворце.
Виктория с удовольствием оказалась бы от них еще дальше, но, как незамужняя женщина, она обязана была оставаться под одной крышей с матерью...
При этом у нее сформировалась тесная, почти дочерняя, связь с гувернанткой фон Лецен. По воспоминаниям, именно та защищала девочку от подавляющего контроля и давала ей эмоциональную поддержку.
Даже после замужества королевы бывшая гувернантка (получившая титул “леди-служанка”) сохранила за собой смежную комнату с королевской спальней, что было источником крайнего неудовольствия мужа Виктории. В конечном итоге, конфликты бывшей гувернантки и молодого супруга стали настолько резкими, что женщине пришлось уехать в родную Германию, где все еще жила ее сестра.
Смена династии и принц-консорт
С сэром Джоном Конроем связана одна из самых неприглядных историй в жизни Виктории. Хотя, зная о Кенсингтоноской системе, вы не увидите в этой истории ничего удивительного.
Королеву Викторию общественное мнение объявило виновной в смерти одной из фрейлин.
Незамужняя Флора Гастингс начала появляться на людях с увеличивающимся животом, о ужас, о шок! Причем давно ходили слухи, что она - близкая подруга Конроя. Разумеется, Виктория ополчилась на нее и как девица с накрепко сформированными матерью высокоморальными устоями, и как вчерашняя узница своих покоев, обязанная отчитываться Конрою, с кем виделась днем и в каком настроении после этого осталась.
Виктория запустила целую кампанию травли против фрейлины Гастингс, требуя от той пройти медицинский осмотр. Гастингс отказывалась. Пока суть да дело, живот всё увеличивался, волна сплетен нарастала, Флору обсуждали уже далеко за стенами дворца, пока наконец… врачи поставили точку в споре.
Флора Гастингс умерла девственницей, а причиной растущего живота был рак печени. Это было установлено только при вскрытии. Лондонцы бушевали. Они обвиняли Викторию в том, что из-за ее нападок Флора не прошла своевременные обследования и в том, что ее последние дни были отравлены ядом самых унизительных подозрений.
Вполне возможно, что возмущение лондонцев до Виктории и не доносилось бы, если б не нюанс: мать королевы, герцогиня Кентская, по-прежнему жила с ней под одной крышей и демонстративно приютила Флору Гастингс в своем крыле дворца. Так что, разумеется, Виктории не давали забыть эту историю.
В конечном итоге, она поняла, что, пока не выйдет замуж и не получит право наконец жить отдельно от матери, высокоморальное окружение так и будет пенять ей за ее ошибки.
Еще в 1837 году Виктории представляли двух молодых людей как потенциальных мужей. Один из них был красив, второй - как записала в дневнике сама Виктория - “обычный”.
В первый год своего царствования она не торопилась подставить шею под ярмо супружества, но теперь обстоятельства разительно изменились.
Поэтому… то, что в популярных книгах по истории обычно называют “стремительной помолвкой”, на самом деле выглядело так: Виктория и ее будущий муж, немец из династии Саксен-Кобург-Готских, были знакомы лично уже более двух лет. Помимо того, они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Пригласить кузена к Рождеству погостить было само собой разумеющимся. И по чисто случайному совпадению это был тот самый, красивый, претендент, и он еще не был женат. Прошло пять дней после приезда Альберта в Великобританию, когда Виктория сделала ему предложение (по этикету королеве не мог сделать предложение ни один мужчина, т.к. все они стояли на социальной лестнице ниже ее). Так что - всё сама, сама.
Альберт согласился.
Виктория была счастлива вдвойне: мать теперь жила в другом дворце, а муж оказался на редкость приятным компаньоном.
Но воспоминания об истории с Флорой Гастингс еще долго могли бы преследовать ее (тем более что высокоморальные лондонцы, давно забывшие, что правят ими, собственно говоря, немцы из рода Ганноверов, упрекали Викторию еще и в том, что ее новый муж - самый настоящий немец).
И тут случилось невероятное.
Нет, на королей покушались и раньше.
Даже любимая дочь короля Вильгельма IV в качестве сувенира держала у себя в гостиной камень, который швырнули в отца недовольные подданные.
Но чтобы стрелять в женщину… в молодую красивую женщину, прогуливающуюся с мужем… в женщину на четвертом месяце беременности, причем.
10 июня 1840 года в Викторию и Альберта стреляли.
Первое покушение на королеву
Королева с супругом имели привычку совершать прогулку в открытом конном экипаже, их маршрут был известен и привычен горожанам. В отсутствие интернета и телевизора приходилось идти на такие меры, чтобы поддерживать интерес к бренду, так сказать. И вот на этом маршруте в них выстрелил 18-летний Эдуард Оксфорд.
Прозвучало два выстрела. Толпа свидетелей кинулась на стрелявшего. Первый, кто подбежал к нему, - Альберт Лоу - выхватил разряженные пистолеты, и сначала толпа пыталась линчевать Лоу, как человека с пистолетами. Оксфорду пришлось привлечь к себе внимание, выкрикнув: “Это стрелял я! Я!”.
Как выяснилось позже, в пистолетах был только порох и не было пуль. Бедняга просто очень хотел прославиться.
Эдуарда Оксфорда признали невменяемым и заключили в Бедлам. Лишь много лет спустя ему предложили свободу в обмен на эмиграцию в Австралию, на что он и согласился.
За время пребывания в психиатрических лечебницах и тюрьмах Британии Оксфорд научился вязать, играть на скрипке, читать (правда, со словарем, в отсутствие языковой практики) французские книги и стал неплохим шахматистом. Вот такие “университеты жизни” для потомственного бармена.
Существуют версии, что это покушение было подстроено для того, чтобы вернуть Виктории имидж невинной жертвы и смыть с ее образа черное пятно, оставленное скандалом с Флорой Гастингс.
В пользу таких теорий заговора говорит, например, то, что мужчину признали невменяемым только во время суда и никто из докторов, осматривавших его впоследствии, не счел его безумным.
Кроме того, и относительно мягкий приговор также говорит за то, что, возможно, существовали какие-то договоренности между заинтересованными лицами и этим юным неудачником, которому не светила ни карьера, ни тем более мирная жизнь с скрипкой и шахматами, и даже унаследованные от отца два паба находились в крепких руках его матушки.
Как бы там ни было, мягкость наказания повлекла, по мнению Виктории, и все последующие покушения, и она впоследствии неоднократно обращалась к Парламенту с просьбой изменить законы о наказании для невменяемых, т.к., по ее мнению, для всех последователей Эдуарда Оксфорда дополнительным стимулом служило осознание того, что стать звездой прессы получится на ура, а ничего страшного за этим не последует.
В дни непосредственно после покушения Оксфорда королева Виктория с принцем-консортом продолжали ежедневно появляться на публике, “демонстрируя доверие к своему народу” (как писали тогда газеты) - и укрепляя позитивный имидж монархии в массах, как сказали бы spin doctors (пиар-специалисты по нивелированию негатива) в наши дни.