В какой момент человечество решило, что если что-то светится на МРТ — это и есть истина? Возможно, в ту секунду, когда кто-то впервые наложил цветную активность миндалины на фотографию лица и подписал: «Зона страха». Мозг с его извилинами, капиллярами и загадочными всплесками активности стал новой мифологией научного мира. Легендой, которая стремительно вытесняет сложные разговоры о человеке.
За последние десятилетия нейропсихология сделала то, что не смогли философы за столетия: дала зримый образ психики. fMRI, PET, DTI — аббревиатуры, звучащие как пароль в закрытый клуб тех, кто будто бы “разгадал” сознание. Мы увидели, как «горит» префронтальная кора при принятии решений. Как гиппокамп «вспоминает» события. Как миндалина «взволнована». И мы поверили.
Психология, долгое время жившая на стыке гуманитарного и естественнонаучного, вдруг обрела точку опоры — и она оказалась в черепной коробке. Красивая, логичная, биохимически точная. И в этом была, безусловно, польза. Мы действительно научились:
- Локализовать языковые и моторные функции.
- Диагностировать нейродегенеративные изменения.
- Моделировать работу когнитивных процессов.
- Предсказывать эффективность терапии.
Но вместе с этими достижениями пришло и то, что всегда сопровождает любую мощную идеологию: вера в абсолютную объяснимость. А за ней — разочарование, сопротивление, критика. Не от тех, кто “против науки”, а от тех, кто хочет напомнить: наука о человеке — не всегда наука о мозге.
Кто критикует и почему
Критика не всегда звучит снаружи. Чаще — изнутри. И это тревожный симптом зрелости: научная область начинает сомневаться в собственных основаниях. Именно это произошло с нейропсихологией, когда в 2021 году Гернот Бенетка и Хайнц Вербик выступили с резким, даже немного раздражённым текстом против «нейрооптимизма». Что это за оптимизм? Это вера в то, что мозг объяснит всё. Что если мы достаточно точно измерим, сканируем, выведем формулу, то узнаем, почему человек страдает, почему любит, почему теряет себя в других.
Гернот Бенетка, профессор психологии и социологии науки, а Хайнц Вербик — философ, специализирующийся на пересечении психологии и культуры. Они говорят языком гуманитарной тревоги: мы теряем человека в нейронауке. Но они не одиноки. Их голос поддерживают те, кто знает fMRI не понаслышке: Например, Дуглас Трэнел, чья работа по клинической нейровизуализации стала основой для терапии посттравматических нарушений. Джули Фиец, исследующая когнитивную динамику в режиме реального времени. Джеймс Саттерер, занимающийся вопросом: где именно в мозге рождается поведение и рождается ли вообще?
Ни один из них не говорит: “Нейронаука — это плохо”. Они говорят: “Мы слишком многое проецируем на эти данные. Слишком быстро делаем выводы. Слишком часто подменяем вопрос ответом.”
Что упускается
1. Мозг ≠ сознание. Звучит очевидно, но почему-то снова и снова забывается. fMRI не показывает мыслей, а показывает изменения в кровотоке, косвенные маркеры нейронной активности. Статистические флуктуации, отфильтрованные и интерпретированные программным обеспечением. Это не фотография сознания. Это, скорее, как карта погоды: мы знаем, где «облачно», но не знаем, о чём именно думает мозг.
2. Психология теряет человека. Что значит вина для испуганного подростка, только что обманувшего мать? И что значит вина для врача, допустившего ошибку? В терминах fMRI — это может быть одна и та же «активность передней поясной коры». Но в человеческом опыте — это две разные вселенные. Когда мы обобщаем субъективные состояния до нейросигнала, мы перестаём спрашивать: что чувствует человек? почему именно так? в каком контексте? И вот уже психология теряет голос, уступая место спектрограммам.
3. Соблазн редукционизма. Наука любит измеримое. Это понятно, цифра — аргумент. Но что, если страдание не укладывается в параметры? Что, если одиночество не просто сигнал в миндалине, а культурный, философский, исторический феномен? Когда мы читаем: «Боль — это активность в задней поясной коре», — мы склонны забывать, что это не объяснение боли. Это попытка упростить то, что не всегда должно быть простым. И это соблазн редукции. Свести любовь к дофамину, веру к серотонину, свободу к глюкозе.
В чём польза нейроподходов
Критиковать — легко. Проблема в другом, как не скатиться в антинаучный романтизм? В соблазн сказать: “Мозг не важен, потому что важна душа”. Такой откат не менее опасен, чем нейрооптимизм. Нейропсихология действительно открыла горизонты, ранее немыслимые. Просто нужно быть честными: эти горизонты часть пейзажа, но не весь ландшафт.
С чего начнём? С клиники. И вот здесь, позвольте, без скепсиса. fMRI, PET и DTI подарили практической медицине инструменты, которые буквально спасают жизни:
- При инсультах позволяют понять, какие зоны утрачены, а какие могут быть компенсированы.
- При деменции — распознать ранние маркеры ещё до проявления поведенческих симптомов.
- При травмах — отслеживать нейропластичность и возможности восстановления.
Это не просто картинки. Это — дорожные карты, которые направляют нейрохирургов, логопедов, психиатров. Без них мы бы бродили вслепую. Нейроподходы дали нам возможность следить за тем, как адаптируется мозг, как он реагирует на терапию, как перезапускается после катастроф. Кроме того, они позволили увидеть: мозг пластичен. Он не фиксирован, он обучается, он трансформируется. Это разрушило старую метафору мозга как “жёсткого диска” и открыло дорогу к новым формам терапии. Нейропсихология, как хирургический инструмент, невероятно эффективна. Вопрос — только в том, чтобы не путать скальпель с телом.
Почему важно сотрудничество, а не соревнование
Попробуем иначе. Представьте себе оркестр. В нём есть духовые — громкие, уверенные, с ясным сигналом, это нейронаука. Есть струнные — сложные, нюансированные, капризные, это психология. Где-то между ними — перкуссия философии и ритм социальных наук. И вот теперь вопрос: можно ли сыграть симфонию, если каждый будет солировать? Критика нейропсихологии не в том, что она “не та”. А в том, что она одна не может сыграть всю партитуру человека. Нам нужно сочетание.
Психология отвечает на вопрос: Что чувствует человек? Нейронаука: Где и как это происходит в мозге? Философия: Что это значит? Социальные науки: Откуда берутся эти переживания в культурном контексте?
Это не конкуренты, а собеседники. Но пока они говорят на разных языках. Междисциплинарность здесь необходимость. Наука требует синтеза. Не ради всеобъясняющей теории, а ради уважения к сложности предмета. А предмет у нас — человек.
Междисциплинарность как эпистемологический вызов
Вот тут становится особенно интересно. Попытка совместить несовместимое: количественное с качественным, биологическое с культурным, универсальное с единичным.
Это задача, которая требует:
- Смирения (признания границ своей модели),
- Перевода (научиться слышать язык другой дисциплины),
- И доверия (принять, что чужой подход может дать то, что не под силу твоему).
Да, нейронаука даёт точность. Но без феноменологии эта точность — бессловесна. Да, психология говорит о смысле. Но без физиологии рискует зависнуть в метафоре. Междисциплинарность — это не дополнение, это попытка вернуть науке человека как целостность. И в этом, возможно, самый трудный и самый важный шаг современной науки.
Критика как форма заботы
Нам часто кажется, что критика — это разрушение. Что если ты сомневаешься — ты против. Но в науке это не так. Подлинная критика — это форма заботы. Это желание сохранить науку живой, не дать ей превратиться в ритуал. Критика нейропсихологии — это не атака. Это попытка удержать психику от исчезновения за картинкой мозга. Напомнить, что человек — это больше, чем сумма его биомаркеров. Это забота о полноте, о том, чтобы не забыть: за цифрой — голос. За активацией — боль. За структурой — история.
И именно в этом духе сегодня так важно слушать не только нейрофизиологов, но и философов, антропологов, клиницистов, психотерапевтов. Потому что человек — это пересечение дисциплин, а не их компромисс.
Человек — это не снимок, а смысл
Мы прошли путь от триумфа нейровизуализации до философской тревоги. Увидели, как fMRI стала символом новой эпохи в психологии. Как цветные карты активности вытеснили описания боли. Как мозг стал новым героем — красивым, убедительным, математически точным. Но вот что важно: научная картинка не замена диалога, а его часть. Она не истина, а перспектива. Не ответ, а повод для уточнения. Человек не сводится к локализации функций. Он переживает. Помнит. Надеется. Страдает. И эти состояния нельзя уложить в пиксель. Их можно только услышать, если задать правильный вопрос. Или, если достаточно долго молчать, чтобы услышать, как человек говорит сам.
Нейропсихология — это достижение. Но её критика — тоже достижение. Это напоминание: наука — не про ответы, а про глубину вопросов. Сегодня мы стоим перед вызовом: не выбрать одну истину, а научиться жить в множестве голосов. Где есть и томограф. И биография. И чувство. И смысл. Мост между науками строится не из аргументов, а из уважения к сложности. Потому что человек — это не только мозг.
Часто задаваемые вопросы (FAQ)
1. Почему нейронаука всё же важна?
Потому что она дала нам то, чего раньше не было: объективные маркеры процессов, которые раньше существовали только в словах. Она помогла диагностике, терапии, пониманию механизмов. Она открыла невидимое. Просто важно помнить: она описывает не человека в целом, а его нейрофизиологические аспекты. Это важно, но недостаточно.
2. Можно ли доверять результатам fMRI?
Да, но с оговорками. fMRI — мощный, но крайне чувствительный метод. Он зависит от конструкции эксперимента, от модели анализа, от контекста. Его нельзя воспринимать как “фотографию мысли”. Это статистическая проекция, требующая интерпретации. Поэтому доверять можно, но слепо верить — нельзя.
3. Как психологу использовать данные нейронауки?
Как навигационный инструмент. Не как окончательный диагноз, а как подсказку. Нейронаука может указать, где искать, какие механизмы могут быть задействованы, как может реагировать мозг. Но смыслы, переживания, изменения рождаются в беседе. Там, где есть личность, а не только кора.
4. Есть ли примеры успешной интеграции разных подходов?
Да, всё больше. Когнитивно-аффективная нейронаука работает на стыке с феноменологией. Терапевтические школы интегрируют телесную и нейрофизиологическую работу. Исследования посттравматических состояний уже не обходятся без культурного контекста. И это не исключение — это новая норма.
5. Что это меняет для пациента?
Всё. Когда специалист видит в пациенте не просто “носителя мозга”, а человека с биографией, культурой, чувствами — подход меняется. Диагноз становится разговором. Терапия — союзом. И выздоровление — не только восстановлением функции, но и возвращением к себе.
Марина Емцева, психолог экзистенциально-гуманистического подхода, групповой арт-терапевт, член Ассоциации гуманистический и экзистенциальных психотерапевтов «СО-БЫТИЕ». Сайт: https://yemind.ru/