Окончание Записки барона Томаса Димсдейла о пребывании его в России (пер. с фр. К. К. Злобина)
Оспа не показалась ни на ком из 5-ти кадет; одним словом, "опыт не удался". Оставалось заключить, что у этих моих пациентов была прежде натуральная оспа, и что от этого только опыт не имел успеха.
С целью в этом увериться, я предложил, чтобы "этим пяти лицам была еще раз привита оспа по старой методе", а именно, посредством взреза и вложения в ранку корпии, пропитанной материей оспы и прикрытой пластырем. Я советовал также, чтобы они были в комнате, где находились больные оспой, даже самой злокачественной, чтобы они дотрагивалась до этих больных и употребляли все средства для того, чтобы оспа к ним пристала.
Если, несмотря на все старание, оспа все таки к ним не привилась, и они бы остались по-прежнему не зараженными, то это послужило бы подтверждением моему мнению и доказывало бы, что "у них прежде была натуральная оспа, и что они потом уже ее иметь не будут".
Эта записка была представлена Императрице (Екатерина II); предположение мое было одобрено и приведено в исполнение, и оказалось, что хотя и была им, вновь привита оспа, но она не принялась и не обнаружила себя никакими признаками. Этот второй опыт еще не был приведен к концу, как Императрица, не рассудив за благо ожидать последствий, утвердилась в своем намерении привить себе оспу немедленно, и мне было приказано приготовиться.
С этою целью я выбрал 3-х детей здорового телосложения и привил к ним оспу, чтоб быть готовым, по мере возможности, к тому самому сроку, который был заблаговременно определён.
О времени и месте, когда была привита оспа Императрице уже известно, но для читателей будет интересно знать все негласные обстоятельства этой операции и вообще подробности дела, которое имело значение для всей Европы.
Через посредство барона Черкасова (Александр Иванович) все было условлено и устроено по воле Императрицы, и в 9 часов вечера, по предварительному соглашению, явился в "Вольфовском доме" нарочный с приказанием "приехать немедленно и привести с собой больного, от которого можно было бы взять материю для привития оспы".
О настоящей причине, почему было дано это приказание, никто ничего не знал кроме меня и моего сына, и мы делали вид, что мы также, как и другие, удивляемся этому приказанию, но тем не менее немедленно приступили к тому, чего от нас хотели.
Ребёнок, которого я выбрал для этого, как наиболее способного, и на котором оспа начинала уже показываться, в это время уже спал. Мой сын взял его на руки, закутал в свою шубу и снес в карету. В ней, кроме нас, никого не было; нас подвезли к большому подъезду дворца, к тому, который ближе всех к Миллионной, где мне отведена была квартира до того времени, как я переехал за город.
Мы вошли во дворец потаённым входом, где барон Черкасов нас встретил и провел к Императрице.
Привитие оспы совершилось скоро; после этого мой сын отправился с ребёнком в "Вольфовский дом" и сообщил, находящимся там лицам, которые очень желали знать, где мы были, что "мной привита была оспа в доме у одного вельможи". Эту ночь провел я в нашей квартире, а на другой день меня отвезли в Царское Село.
Сперва, в тамошнем дворце не было никого, кроме обыкновенной прислуги, так как там сказали, что Императрица поехала туда для распоряжений по некоторым переделкам и что она там останется недолго, но многие из дворян последовали за нею, и Императрица, заметив, что между ними были многие не имевшие, как она предполагала, никогда оспы, сказала мне:
"Я должна положиться на вас, что вы мне скажете, лишь только это будет возможно, когда от меня может пристать болезнь к другим. Я хотела бы сохранить в тайне это дело, но Боже избави, чтобы я скрывала мое положение хотя минуту, когда это может быть опасно для других".
Итак, в пятый день Ее Величеству благоугодно было объявить публике, что "к ней была привита оспа".
В продолжение этого времени Императрица изволила участвовать во всех увеселениях со своей обычной приветливостью, не показывая ни малейшего беспокойства по поводу того, что было с ней сделано.
Привитие оспы Великому Князю (Павел Петрович, 14 лет) было отложено, потому что Его Высочество имел в то время летучую оспу; эта болезнь прошла благополучно, и после должных предосторожностей, принимаемых по окончании летучей оспы, мы обратились снова к первому предположению.
Я часто бывал при дворе и, особенно в комнате Его Императорского Высочества; поэтому я мог удостовериться, что здоровье Великого Князя было превосходно.
Впрочем, чтобы узнать все нужные подробности и получить надлежащее пособие в течении болезни, я обратился к Императрице и просил позволения посоветоваться по этому предмету с придворными врачами. Я ходатайствовал также, чтобы им приказано было помогать мне в продолжение болезненного состояния Великого Князя после привития оспы.
Императрица соизволила согласиться на мою просьбу. По воле Ее Величества лейб-медик доктор Крузе, который постоянно лечил Великого Князя во время всех его болезней, и лейб-хирург Его Высочества Фусадье (Вильгельм), всегда находившийся при нем, с самого его рождения, получили приказание "оказывать мне всякое возможное пособие".
Граф Панин, присутствовавший при первом представлении моем Великому Князю, сообщил нам, что "решено было привить оспу Его Высочеству". Нам предоставлено было условиться между собою касательно всех мер, которые предполагалось принять как прежде привития оспы, так и после.
К крайней моей досаде, доктор Крузе отказался быть моим сотрудником; он уверял, что в случае какой бы то ни было естественной болезни, он считал себя обязанным оказывать всякое пособие, которое от него зависело, и при таких обстоятельствах весьма охотно стал бы советоваться со мной, но что на прививание оспы он смотрел совершенно с другой точки зрения, чем я; поэтому, так как нельзя было предполагать, что он умеет прививать оспу, то он "не желает подвергать себя ответственности за последствия".
Его спросили, возможно, что не следует прививать оспу? Он отвечал, с совершенной откровенностью, что, по его мнению, оспу привить следует, и именно моим способом, но что он, Крузе, мог быть полезным только в одном отношении, а именно, сообщить все, что он успел заметить относительно телосложения Великого Князя в то время, когда его лечил.
От Крузе нельзя было больше ничего добиться и поэтому я просил, чтобы мне было предоставлено содействие доктора Вейгора, фрейлинского врача. Согласие на это последовало, и так как он был англичанин, то я надеялся, что он не откажет мне в помощи.
Мы говорили об этом в доме Фусадье. Доктор Крузе, сообщил нам весьма точно и отчетливо о болезнях, которые имел прежде Великий Князь и о состоянии его здоровья в настоящее время. Г-н Фусадье представил "письменное мнение" по тому же предмету, но доктор Вейгор отказался от всякого участия, говоря, что "дело было так важно, что он не хочет в него вмешиваться.
Никто, я думаю, не прочтёт этого отчета, не изумившись, как неосновательно обращались с Великим Князем во время его детства. Г-н Фусадье уверял, что тому была причиной чрезмерная нежность покойной Императрицы Елизаветы, которая взяла на свое попечение наследника Империи с самого его рождения.
Хотя она, вообще, была Государыня весьма осторожная, но к несчастью она имела предубеждение в пользу некоторых старых дам, коим она вверила попечение о воспитании Великого Князя. Несмотря на все эти неприятные обстоятельства, я с радостью убедился, что Великий Князь был прекрасно сложен, бодр, силен и без всякого природного недуга.
Обманувшись таким образом в моей надежде получить какое бы то ни было содействие со стороны врачей, я счел за нужное дать мое мнение письменно.
На другой день после консультации я имел честь представить это мнение Императрице. Она изъявила свое согласие на методу, которая была предложена мною, и приказала приступить к делу, лишь только это будет возможно.
Великий Князь продолжал быть бодрым и желал нетерпеливо, чтобы было приступлено к опыту над ним.
Императрица, точно также как и Великий Князь, дозволили благосклонно, чтобы от их особ была взята материя для привития оспы к многим лицам, и через это снисхождение, которое делает им величайшую честь, уничтожен был предрассудок "будто тот, от кого берется материя, через это самое пострадает".
Немедленно после выздоровления Великого Князя, уведомили меня о почетной и щедрой награде, которую Императрица назначала мне за мои старания, а именно, что я буду бароном Российской империи, произведён в действительные статские советники, назначен лейб-медиком Ее Величества с пожизненною пенсией в 500 фунтов стерлингов, которая будет уплачиваться мне в Англии, и наконец, что мне пожалуют миниатюрные портреты Императрицы и Великого Князя, с тем, чтобы они "всегда сохранялись в моем семействе в память заслуг, мною оказанных империи".
Ее Величеству благоугодно было также изъявить Высочайшее одобрение службы моего сына и произвести его в бароны, сверх того она приказала, чтобы ему пожалована была великолепная золотая табакерка, осыпанная бриллиантами.
Этот пример оказал немедленное действие; большая часть из дворянства ждали с нетерпением, чтобы под моим и руководством была привита оспа в их семействах; кончив счастливо это, я начал думать о том, чтобы возвратиться в Англию, но меня удержало новое приглашение.
Государыне угодно было мне сказать, что "многие из дворян, живших в Москве, хотели приехать в С.-Петербург, с их семействами, и отдать их на мое попечение". Она изъявляла "беспокойство о здоровье детей, которые в это суровое время года должны были совершить переезд" и в то же время изволила повторить свою волю, чтобы "я исполнил желание дворянства перед моим отъездом в Англию".
Зная волю Ее Величества, было бы непростительно колебаться, поэтому я предложил "отправиться с моим сыном немедленно в Москву и оказать там наши услуги каждому, кто только захотел бы ими воспользоваться".
Изъявив мне свою признательность за мои старания и за счастливый исход дела, для которого я был вызван, Императрица прибавила, что "она не могла требовать от меня такой дальней поездки, от которой могло пострадать мое здоровье".
Такие великодушные чувства Императрицы побудили меня вновь предложить мои усерднейшие услуги как в Москве, так и во всякой другой местности ее владений, где только по ее мнению моя деятельность могла быть полезною.
Мое предложение было принято и я с большим удовольствием думал о путешествии, которое доставило бы мне возможность видеть этот большой и древний город - Москву.
В продолжение частых бесед моих с Государыней, она расспрашивала меня в подробности о том, каким способом я прививал оспу в Англии, с тем, чтобы ввести ту же методу в ее империи; в то же время она имела в виду" устроить, для помещения больных оспой, особенный дом в каком-нибудь удобном месте, поблизости Москвы".
В случае, если бы это состоялось, предполагалось оставить моего сына в России, для управления этим домом.
Мне было поручено объясниться о том с одним из знатных вельмож и осмотреть вместе с ним дома, которые могли бы годиться для предположенной цели. Если бы не оказалось готовых или удобных домов, было решено выбрать место, годное для постройки нового здания.
Оставалось собраться в путь; между тем узнали мы, что в Москве, также как в С.-Петербурге, принимали все нужные предосторожности для того, чтобы не дать оспе распространяться, и было вероятно, что придется потерять много времени, прежде чем сыщется на месте больной, от которого можно было бы достать материю для прививания оспы.
Поэтому я решился привить оспу к одному или двум детям в С.-Петербурге и взять их с собою с тем, чтобы от них уже заимствовать оспенную материю для Москвы.
После нескольких дней, с помощью денег, нам достали одного мальчика около 6 лет от роду, сына матроской вдовы, и девочку около 10 лет, дочь обер-офицера из немцев. Отца ее не было уже в живых, а мать, вступив во второй брак, уехала со своим новым мужем, оставив девочку на попечение своей матери, старухи чрезвычайно бедной и бывшей не в состоянии ее содержать.
Она заложила свою внучку за 8 рублей. Сумму эту заплатили кредитору, и обоим детям привили оспу в С.-Петербурге за два дня до нашего отъезда. Мы полагали, что для пути достаточно будет четырех дней, и что в Москву мы приедем на шестой день, после привития оспы нашим пациентам.
Все приготовления к нашему пути были сделаны по особенному Высочайшему повелению, и мы имели все удобства. Нам дали карету придворного ведомства, устроенную так, что можно было в ней ехать днем и ночью. Спинка ее была откидная и мы могли отдыхать. В другой карете ехал наш спутник, капитан Волчков, назначенный нам в переводчики. Сзади нас шли возы для удобства нашей прислуги и для наших вещей; тут же были наши провизии.
Несмотря на то, что срок нашего отъезда был назначен заблаговременно, неизбежные препятствия задержали нас четверо суток. Тогда осмотрели мы наших пациентов и оказалось, что мальчик был "паршивый". Поэтому его оставили в Петербурге; и мы отправились в путь с одной девочкой, которой привили в четырех местах оспу, а именно в двух местах на каждой руке, с тем чтобы иметь в ней достаточный запас материи. Ее порядочно одели, так что она была с виду весьма красивая.
Мы приехали в Москву только на седьмой день после нашего выезда и в 11-ый день после привития оспы девочке, тогда как часто весь переезд совершается в трое суток.
Эти замедления меня очень беспокоили, по причине здоровья нашей маленькой больной, которая начала жаловаться, как обыкновенно бывает на восьмой день, и по видимому сильно страдала от лихорадки, которая предшествует появлению болячек. Оспа высыпала дорогой, и несмотря на все препятствия, которые нам следовало преодолеть, оказалась доброкачественной и по числу оспин не слишком обильной.
По прибытию в Москву, нам отвели очень хороший дом в центре города. Узнав, что мы приехали, многие из дворянства обратились к нам с просьбой принять их семейства под наш врачебный надзор.
Больная, которую мы привезли с собою, была в состоянии снабжать нас оспенной материей, и мы начали прививать ее на другой же день. Нашу Аннушку мы возили с собой из дому в дом, к нашим различным пациентам. Покажется довольно рискованным делом разъезжать по городу с больной, особенно если вспомнить, что тогда было самое холодное время года, и что стужа была жестокая.
Впрочем, все, кому случалось проводить зиму в России, знают, что там умеют предохранить себя от холода, так что от мороза нисколько не страдают, как бы ни сильна была стужа.
Наша маленькая пациентка была укутана в шубу; в карете был медвежий мех; таким же мехом были обиты дверцы; для ног ее был двойной меховой мешок. С такими предосторожностями нечего было за нее бояться; оспа высыпала совершенно удовлетворительно; число болячек было не чрезмерное. Поэтому ей стали давать более питательное кушанье, и от того ей нисколько не сделалось хуже.
Мне может быть не поверят, но в моем списке пациентов я нахожу, что в течение нескольких дней от одной этой девочки мы привили оспенную материю более чем 50-ти лицам, из среды самой знати. Лишь только выздоровели первые наши больные, как многие другие лица изъявили желание, чтобы им была привита оспа, и таким образом мы были постоянно заняты в течение двух месяцев.
Когда все мои пациенты благополучно поправились, я стал собираться в С.-Петербург, но меня задержало воспаление в боку, которое меня очень ослабило. Об этом обстоятельстве я не упомянул бы, если бы оно не давало мне возможности изъявить здесь мою благодарность барону Ашу и доктору Далю, которые имели обо мне попечение. Их познания и их старания обо мне налагают на меня обязанность изъявить им мою живейшую привязанность.
Поправившись и собравшись с силами, и прежде чем я решился выходить из комнаты, я отправился с моими спутниками обратно в С.-Петербург.
Этот раз мы ехали скорее, чем прежде. С нами была провизия и вино, так что мы ехали день и ночь, и останавливались только на короткое время для кушанья или для перемены лошадей. Стужа была жестокая, так что, осмотрев на первой станции наше вино, мы нашли его замерзшим, а бутылки лопнувшими. Мы так были укутаны шубами, что нисколько не терпели от холода, хотя бутылка венгерского вина, которую граф Салтыков дал мне как укрепляющее средство, замерзла не дальше, как на расстоянии одного фута от моей головы.
В четверо суток мы прибыли в С.-Петербург. Усталость и расстроенное здоровье побуждали меня желать возвратиться сколь возможно скорее домой к моему семейству. Я стал о том ходатайствовать, лишь только я получил возможность представиться Ее Величеству. Государыня пригласила меня подождать и отдохнуть, пока я не соберусь с силами, но в то же время "предоставила мне располагать временем по произволу".
Немного спустя после того, достав хорошую дорожную карету, я представился перед отъездом к Императрице и к Великому Князю. Лошади были запряжены, и я прощался уже с моими приятелями в доме г-на Томсона, когда один из придворных, приехав туда под видом учтивости к нам, сказал мне тихонько, что "Государыня нездорова и желала меня видеть, но что о причинах моего возвращения ко двору не следовало говорить".
Я извинился перед моими приятелями и отправился прямо во дворец. К моему сожалению, я нашел Императрицу в постели; она жаловалась на сильную боль в боку, на кашель, который ее сильно беспокоил; одним словом показывались все признаки воспаления.
Императрица изволила мне сказать, что "она неохотно замедлила мое возвращение на родину, но что она желала, чтобы я ее пользовал". Я написал моему сыну, чтобы распрягли лошадей, и что по причине лёгкого нездоровья Императрицы мое путешествие отложено; после того я поместился во дворце, чтобы в случае нужды быть тотчас готовым.
Кроме вышеупомянутых мною симптомов, я нашел, что у Императрицы пульс был твердый и скорый при большом жаре, и поэтому я посоветовал пустить кровь из руки. Ее Величество на это согласилась и приказала г-ну Реслейну, весьма искусному хирургу, к которому она имеет большую доверенность, пустить ей 8 унций крови; но перед тем изъявила желание еще раз меня видеть.
При этом случай она сказала мне, что "г-н Реслейн не хотел ей пустить кровь, так как в то время она была в испарине, которую кровопускание могло бы остановить, что было бы опасно". Я уверил Императрицу, что, по моему мнению, кровопускание было необходимо и что не следовало медлить. Государыня решилась, кровь ей пустили в количестве восьми унций, и весьма скоро она почувствовала значительное облегчение.
Скоро, после того как Императрица поправилась, и по миновании всякой для нее опасности, я снова стал приготовляться к возращению в Англию. Для этого путешествия Ее Величество пожаловала мне, как новый знак своего одобрения, муфту из черной сибирской лисицы, мех самый дорогой какой только есть в свете, и который получается не иначе как в виде ясака, платимого казне.
Здесь я должен также упомянуть о формальности, которой непременно должен подвергнуться всякий, кто только выезжает из Петербурга, а именно перед отъездом каждый должен объявить о том за 15 дней вперед.
Публикация об отъезде делается единственно с тою целью, чтобы дать каждому кредитору возможность окончить счет с отъезжающим должником и предупредить обман. Впрочем, нас избавили от этой формальности и сверх того, как и прежде, дали нам офицера, который проводил нас до Риги.
Прежде чем проститься со страной, где мне оказано было столько милостей, я скажу несколько слов о знаменитых особах, которых я имел честь пользовать.
Екатерина Вторая, Императрица Всероссийская, росту выше среднего; в ней много грации и величия, так что даже если бы можно было забыть о ее высоком сане, то и тут ее признали бы за одну из самых любезных особ ее пола. К природным ее прелестям прибавьте вежливость, ласковость и благодушие, и все это в высшей степени; притом столько рассудительности, что она проявляется на каждом шагу, так что ей нельзя не удивляться.
Ее Величество говорит по-русски, по-немецки и по-французски в совершенстве, читает также свободно по-итальянски, и хотя она не знает по-английски столько, чтобы говорить на этом языке, но понимает достаточно все, что говорит, - это было для меня очень полезно, когда я не мог довольно ясно выразиться по-французски.
Императрица примерным образом соблюдает обряды Греческой церкви, за столом она чрезвычайно умеренна и употребляет в питье только один или два стакана воды с вином. Она встает очень рано и занимается неутомимо государственными делами; поощрение и преуспеяние свободных искусств, благо ее подданных, - вот предметы, на которые в мирное время постоянно и ежедневно были обращены ее великие дарования.
Цесаревич и великий герцог Гольштейнский Павел Петрович, единственный сын Ее Величества, росту среднего, имеет прекрасные черты лица и очень хорошо сложен. Его телосложение нежное, несмотря на то, он очень ловок, силен и крепок, приветив, весел и очень рассудителен, что нетрудно заметить из его разговоров, в которых очень много остроумия.
Что касается до его воспитания, то едва ли есть принц, которому было бы оказано более справедливости.
Он имеет по всем наукам отличных учителей, которые каждый день приходят его наставлять, и им он посвящает большую часть своего времени. Утро проводит он весьма прилежно с ними; около полудня он отправляется изъявить свое почтение Императрице; после того он проводит несколько времени с дворянами, которые имеют честь обедать за его столом.
Окончив обед, после кофе он отправляется к своим учебным занятиям, в свои внутренние покои, до самого вечера.
Каждому свойственны предубеждения против других наций и против их обычаев; поэтому многие из англичан, которые удивляются характеру высоких особ выше сего упомянутых, имеют дурное мнение о дворянстве и о народе в России, и даже полагают, что между ними существуют остатки варварства.
Я не буду говорить о том, какими они были прежде, но я прошу заметить, что я говорю о времени 1768 и 1769 года; тогда исполнение моих врачебных обязанностей и частые приглашения к столу дворян давали мне возможность познакомиться с ними в их семействах, где я мог составить себе о них более верное понятия, чем через то поверхностное и условленное приличиями знакомство, которое можно сделать в общественных собраниях.
Я могу совершенно удостоверить, что знатные лица вежливы, великодушны и честны и, что покажется еще более странным, весьма умеренны в употреблении крепких напитков.
Легко себе представить, что я не был в частых сношениях с простым народом, тем не менее, сколько я мог заметить, он был всегда очень расположен оказывать все услуги, которые от него зависели, и во время моих прогулок, когда я был один, имел случай испытать их обязательность; часто одними знаками мог я спросить, куда мне идти, и я всегда находил, что бедные люди были рассудительны и совершенно готовы быть мне полезными.