Продолжение Записки барона Томаса Димсдейла о пребывании его в России (пер. с фр. К. К. Злобина)
Еще до моего приезда (1768), для введения оспопрививания в Российской империи, здесь были сделаны некоторые приготовления. Запаслись удобным и поместительным домом, который был построен для барона Вольфа и в течение некоторого времени остававшийся без жильцов и мебели. Предложено было сделать из него госпиталь.
Доктор Шулениус, лифляндский врач, который с успехом привил уже оспу многим лицам в Лифляндии, был назначен для присмотра за больными в этом госпитале, вместе с доктором, его помощником. В том же доме была отведена ему квартира.
Неизбежные приготовления потребовали некоторого времени; нужно было также отыскать больного, от которого можно было бы достать свежую оспенную материю. Наконец, все обстоятельства оказались благоприятными и тогда решились начать оспопрививание с 5-ти юных воспитанников кадетского корпуса, которых привезли в оспенный дом.
Так как мне нельзя было быть при дворе, в то время когда я посещал больных оспою, было решено, чтобы первое оспопрививание было сделано моим сыном; ему было поручено заведовать всем в "доме Вольфа", а мне между тем назначено было "оставаться при дворе, с тем, чтобы тщательно разузнавать о здоровье Императрицы (Екатерина II) и Великого Князя (Павел Петрович) и всех обстоятельствах, до них относящихся".
Оспа была привита Свитену и Басову, - двум кадетам, которые, как предполагалось, не имели до того натуральной оспы. Я говорю "предполагалось", потому что, как это не покажется странным, свойства и признаки болезни были тогда, почти неизвестны и на них так мало обращали внимания, что редко кто знал наверное, была ли у него прежде оспа или нет. Обыкновенная метода состояла в том, что "искали оспенных знаков, и когда их не находили, то заключали, что оспы не было вовсе".
Для обоих кадет оспа была взята от одного ребенка, сына бедных родителей в предместье Санкт-Петербургском.
По словам моего сына, у ребенка было достаточно оспенной материи, и оспенный кризис уже приближался. В комнате, где он находился, было так душно, что сын мой в продолжение короткого времени, которое он там оставался, едва мог дышать.
Он старался всеми силами уговорить родителей "отворить окошко и освежить комнату", уверял их, что "в противном случае выздоровление их сына сомнительно", но все его слова прошли даром, до такой степени в то время все были убеждены, что "в комнате больного должно быть сколь возможно жарко", и таким образом ребенок скончался, как мы слышали, на следующий день.
Все заботились о том, какой будет иметь успех этот "первый опыт над кадетами"; обо всем, что обнаруживалось, вели дневник, который мой сын два раза в день сообщал мне. Этот дневник переводили и представляли Ее Величеству (Екатерина Алексеевна).
С большим сокрушением узнал я, что Басов, на другой день, после привития ему оспы, заболел лихорадкой с тошнотой и рвотой. По разысканию оказалось, что "он неосторожно обременил желудок сухими фруктами", и надеялись, что его болезни не было другой причины; но, как бы то ни было, он заболел лихорадкою, с признаками, которые привели меня в большое беспокойство.
Мы были в городе и получали частые и подробные известия о ходе его болезни.
На этот раз случилось, что оспа, по несчастью, была привита накануне лихорадки. Расстройство, произведенное такой неожиданной болезнью, прервало "правильный ход оспы" и сделало сомнительным, чтобы она показалась на руке. В настоящем случае это неожиданное обстоятельство весьма меня затрудняло.
Известия, которые мой сын мне посылал, были верны, и я мог положиться на его суждения; но то было худо, что лихорадка продолжалась и сопровождалась тошнотой, что также происходило и от робости больного; и в самом деле, хотя кадеты, во время привития к ним оспы, вели себя с приличною твердостью, но так как дело было непривычное, то оба они, как я узнал впоследствии, считали "себя жертвами, обреченными, на опасный, для них опыт".
Известия, которые я получил на 6-ой день, были решительно неблагоприятны, и я хотел уже отправиться в "Вольфовский дом", чтобы помочь при врачевании больных, как получил приказание "явиться к Ее Величеству".
Императрица приняла меня так снисходительно и столько ободрила меня, что я не могу не рассказать, что происходило при этом случае. Императрица сказала мне:
- Ваша печаль мне не нравится. Скажите мне, в чем дело?
Я отвечал, что "неблагоприятные известия о больных в "Вольфовском доме" весьма меня беспокоили".
- И мне это досадно, но скажите мне правду, отчего произошла болезнь кадетов, от оспы, или от другой причины?
- Без сомнения, не от оспы, - отвечал я; - она началась прежде, чем оспа могла расстроить организм и продолжается с симптомами, которые никогда не сопровождают оспу в этом периоде.
- Так перестаньте же бояться, - сказала Императрица, - я уверена вполне, что, с помощью Божией, он преодолеет болезнь и все кончится благополучно. Я должна сознаться, что это будет действительно несчастье, если что-нибудь случится, хотя и от другой причины; нельзя будет убедить народ, что беда произошла не от оспы; это усилит их предрассудки в самом начале дела и затруднит мое предположение ввести оспопрививание в моей империи.
Впрочем, развеселитесь, мы не можем поступать иначе, как прямодушно и справедливо. Я очень довольна вашими поступками, и вы можете рассчитывать на мое покровительство и на мою поддержку, и, что бы не случилось с этим молодым человеком, это не изменит моей решимости, если только вы продолжаете считать полезным, чтобы мне была привита оспа.
Я согласна подвергнуться операции, сделанной вашими руками и восстановить репутацию оспопрививания. В настоящее время я одобряю ваше намерение отправиться в "Вольфовский дом", но, судя по времени, мы, может быть, успеем еще получить более благоприятные известия; так подождите до вечера; тогда решим, смотря по состоянию больного, следует ли вам отправиться к нему или нет.
К счастью, известия, полученные вечером, были благоприятные, так как лихорадка значительно уменьшилась; поэтому мое перемещение в "Вольфовский дом" было отложено, и с этого времени никто уже из больных не находился в опасном положении; симптомы были умеренные, и у Басова оказались только две или три оспенных болячки, а Свитен, у которого на руке не оказалось никакого признака оспы, продолжал оставаться совершенно здоровым, со всеми признаками, что у него была уже натуральная оспа, поэтому и "было досадно, что случилось так".
Пока мой сын занимался больными, я обращал всё внимание на то, чтобы ознакомиться с моими августейшими пациентами и для этого я каждый день, раз или два, представлялся Государыне. Обедал я обыкновенно за столом Великого Князя и, согласно сделанному мне приглашению, проводил большую часть дня с Его Императорским Высочеством.
Этим способом я имел возможность узнавать все, что мне было нужно о состоянии их здоровья, и так как я не видел "никаких препятствий к привитию оспы Императрице и Великому Князю", то и было окончательно решено "приступить к этой операции".
О привитии оспы Великому Князю ходили "вообще разговоры", но я так точно исполнил волю Ее Величества "о сохранении в тайне ее намерения касательно ее самой", что, по мнению всех, это предположение считалось оставленным.
В таком состоянии были дела, когда я отправился из Санкт-Петербурга к доктору Шулениусу и моему сыну, чтобы содействовать успешному ходу оспопрививания в "Вольфовском доме". Когда я туда приехал, я нашел, что, согласно донесению моего сына, оба кадета были совершенно здоровы. Оставалось одно средство: привить оспу другим.
С этой целью выбраны были еще 4-е кадета, и после тщательных исследований нашли в предместье города "оспу такого свойства, что можно было ее привить". Мы отправились в дом, где был больной с 4-мя кадетами и молодой служанкой, которая была при нас и сама не знала, была ли у нее оспа или нет.
С нами был один немецкий хирург, из тех, которые назначены были для врачевания больных бедных семейств. Нас приняли так странно, что рассказ об этом будет не без интереса.
Ребенок, от которого мы хотели взять материю, имел ее довольно, она была почти созревшей, но дитя задыхалось от жару в комнате. Войдя в дом, мы нашли на всех лицах какое-то выражение страха; но лишь только я подошел к постели больного ребенка, чтоб взять от него оспенной материи, как одна женщина, мать дитяти, бросилась мне в ноги, лбом к земле и положив руки на голову.
В этом положении она жалобным голосом произносила речи, на непонятном для меня языке. На лицах всего семейства изображался ужас, семейство это было многочисленно и все толпились в маленькой комнате. Это странное их поведение до крайности меня изумило, и я попросил моего немецкого друга объяснить мне "причину этого отчаянья".
- Вы должны знать, - сказал он мне, - что в этой стране преобладает мнение, будто "материя, взятая от больного, может принести пользу лицу, которому ее прививают, но непременно умрет тот, от кого она взята". Эта бедная женщина, мать больного ребенка; она просит, чтобы вы пощадили ее сына и утверждает, что ни под каким видом не даст вам взять от него материи.
Мысль, что на меня смотрят как "на убийцу", так меня поразила, что я содрогнулся, и попросил хирурга объявить этой женщине, что "я никогда бы не принялся за такое преступное дело и не мог бы решиться отнять жизнь у невинного ребенка; что если взять от него оспенной материи, как я имел в виду, то это не могло быть для ее сына опасно или вредно, но что если она не хотела мне верить, то я уйду и избавлю ее от всякого опасения".
Хирург начал убеждать все это семейство, и я заметил одного порядочного с виду человека; он переговорил сначала с матерью, потом обратился к хирургу, который тогда объявил мне, что "мать согласна".
Поэтому я привил оспенную материю от ребенка к 5-ым лицам, бывшим со мною; но между тем я заметил, что женщина продолжала сокрушаться. В комнате было так жарко, что жизнь ребенка подвергалась опасности, и это тем более заставило меня беспокоиться, по причине предубеждения, о которых было сказано выше.
Я старался всеми силами убедить их, чтобы они отворили окошко, и тем дали возможность освежить ребенка, что было бы для него очень полезно. Все мои просьбы, все мои доводы были тщетны, до того они были уверены в пользе жара; наконец им предложили рубль и нам оказали милость: при нас отворили окошко и обещались некоторое время после нас его не запирать.
Возвращаясь домой, я расспросил хирурга, о причине успеха его убеждений, с которыми он обращался к матери ребенка; ежели она согласилась, то, по-видимому, она не имела более никаких сомнений.
Хирург мне отвечал, что она "оставалась при прежнем своем мнении".
- Вы не поняли, - сказал он мне, - того, что говорил ее муж, человек очень рассудительный. Он сперва спросил меня, по точному ли приказанию Императрицы мы приехали. Получив утвердительный ответ, он обратился к своей жене и сказал ей: "Мой друг, выслушай меня терпеливо.
Я тоже не согласился бы пожертвовать своим сыном для пользы кого бы ни было, но ты слышала, они приехали по приказанию Ее Величества, и если бы Ее Величество приказала, чтобы нашему сыну отрубили голову или ноги, что было бы хуже смерти, надобно было бы покориться. Покажем же, как мы послушны и не станем прекословить воле Государыни". Тогда только мать согласилась.
Мы думали о жалком положении этого семейства и о том, как усилились бы предрассудки в народе, если бы ребенок не выздоровел; неразумное обращение с ним подвергало его крайней опасности, и поэтому к вечеру я послал туда моего сына осмотреть больного и, если возможно, пособить ему.
Воротившись, он уведомил меня, что "ребенок заснул спокойно, что ему было лучше, но комната была заперта как прежде, хотя уже не было так жарко". Ребенок поправился, но жизнь его, все еще подвергалась большой опасности, вследствие безрассудного с ним обращения.
Он был еще очень слаб, когда снесли его в баню, вопреки совету хирурга; от этого его слабость и опасность увеличились. Впрочем, хининный отвар, который я посоветовал дать больному, и более благоразумные меры, касательно свежего воздуха, избавили потом ребенка от болезни.
5 больных, которым была привита оспа, были помещены в "доме Вольфа", их лечил я с сыном, при содействии докторов Шулениуса и Штренге; они имели также и другие пособия. Их состояние очень нас озабочивало; мы тщательно и часто делали наблюдения над ходом их болезни.
Казалось, к каждому из них привилась оспа, но наружные признаки были совсем не те, какие я видел прежде, потому что на том месте, где была сделана оспенная ранка показался чирей, из которого скоро потом образовалась большая болячка, наполненная желтой материей, очень похожей на оспенную, когда она совсем созрела.
Так продолжалось до 7-ого или 8-ого дня, когда можно было ожидать появления оспенной сыпи обыкновенным путем. Между тем оспа не показывалась ни на ком; впрочем, я ее и не ожидал более; одним словом, "опыт не удался". Ранки на руках зажили, и мои пациенты продолжали быть совершенно здоровыми.
Трудно описать, как я был раздосадован таким событием. К счастью, я имел честь и благополучие состоять на службе Государыни, которой светлый ум был приготовлен ко всему, что могло последовать. Ее Величество имела основательные причины быть недовольной нашим вторым опытом. Я это видел, и чувствовал все значение неудачи; между тем, мне надобно было употребить все усилия, чтоб узнать, "отчего она произошла и дать себе отчет в причинах".
Я был взаперти в госпитале "Вольфовского дома", и по моей просьбе, - под строгим караулом, столько для того, чтобы согласно воле Императрицы "сохранить в тайне привитие к ней оспы, как и для того, чтобы не допустить распространение этой прилипчивой болезни".
В этом уединении я принялся рассматривать и соображать каждое обстоятельство по журналу, который я вел, и который я сообщал со всею возможною точностью барону Черкасову (Александр Иванович), с моим заключением о разных видоизменениях в положении пациентов. Барон Черкасов переводил его и сообщал Императрице.
Обсудив все обстоятельства, я составил записку для представления Императрице. В ней я излагал следующее.
Я откровенно писал, что "весь этот опыт над 5-ю лицами был произведен под моим исключительным руководством", что время года, при умеренной погоде, было благоприятно, что, судя по телосложению этих лиц, не было никакого препятствий к произведению над ними этого опыта, что в образе их жизни не было ничего, что могло бы привести к исходу, столь несогласному с моими ожиданиями и с теми опытами, которые представляла мне практика в Англии.
Я не мог допустить, чтобы на нынешний мой опыт имели влияние постоянное употребление бань и сильная, ими производимая, испарина. Поэтому я должен был предполагать, что, эти мои пациенты, уже имели во время их молодости натуральную оспу.
Как ни покажется это странным, но были лица, которые сами вовсе не помнили, была ли у них эта болезнь или нет, посторонние же про то ровно ничего не знали, впрочем, следует вспомнить, что по этому предмету не велось списков и не делалось заметок.
Итак, оставалось одно средство узнать была ли на ком оспа или нет, а именно: надлежало осмотреть, не было ли следов на коже, а это средство далеко не верное. По здравому смыслу оставалось заключить, что у моих 5 пациентов была прежде натуральная оспа, что "они о ней не помнили, и что от этого только опыт не имел успеха".
Я был вполне убежден, что это было так, потому что при моем способе прививать оспу, подтвержденном бесчисленными фактами и долговременною опытностью, оспа всегда успешно прививалась ко всем, кто ее не имел прежде.