1
Вся страна после войны опирался на наши подростковые плечи. И правильно делала, потому что мы только и знали, что зарабатывали себе авторитет да репутацию, забывая обо всем. А с девочками — никакого опыта: только и разговоров — о той же работе. Но не о себе я, во мне ли дело?
Рушили тогда в церкви последние церкви, и ведь мы не ведали, что завтрашний день, к примеру, — Крещение, а канун, сегодня вот, — Сочельник.
Метель, помню, разыгралась. С утра еще подмораживало, не было никаких признаков, снежинки и те поштучно падали, а к вечеру подул и разыгрался ветер, за окном стало подвывать, и снегопад усилился, и в окна сыпало и хлестало, как с дворников лопаты.
У меня, у молодого учителя, студента-заочника, обозначилось тогда инициатива. Точнее: я ее только подхватил. Начинали мы создавать спецкабинеты из пустых классов, не имея за душой ничего, кроме энтузиазма. Как-то, крупно поговорив с директором, пребывал я не в духе. Тебя, говорит, выдвигают на повышение, считают резервом, а ты… Нашел, чем упрекнуть… Я сидел в своей убогой аудитории и соображал: с чего же начинать? Кто-то постучал в дверь, и я машинально ответил: войдите.
И тут явилось она — здрас-сте! — не раньше, не позже. Светловолосая, с веселыми серьезными глазами. И молчит.
— Ну, и… Чем обязан? — прервал я затянувшееся молчание.
— Надо поговорить, — произнесла как заговорщица.
— Кто же мешает?… Раз уж не нашла другого времени.
— Разговор важный, Юрий Петрович. Чтобы не помешал кто-нибудь.
"Вот. Начинаются земные страсти," — подумал я. Придвинув к ней стул: что ж, садись тогда.
— Не сердитесь, Юрий Петрович, но вопрос деликатный,— заявила эта девочка, Галина Коровина. Староста выпускной группы. Как мы их называли: без памяти дежурные по станции.
— Извините, Юрий Петрович, но я не смогу вот так. Потому что вы, ну, сердитесь, а это ведь не такой же пустой разговор…
Вот. Она еще и капризничает.
— Твои разговоры, Галя, всегда особенные. Хоть да и выслушивай их… по стойке смирно.
Должно быть, Галине представилось, как учитель вытянулся, слушая ее повесть,— рассмеялась; обнажая ровненькие ряды белоснежных зубов.
Я хотел было съязвить по поводу ее неуместного смеха, да засмотрелся… Выходит, не столько и слушал, сколько смотрел, как она говорит:
— Не стала бы зря вас беспокоить, да ведь вы дружны с Николаем Александровичем. Он вам, как брат родной, хоть годами вы против него мальчик…
— И что из этого?
— А то, что у них дружба с Анастасией Ильиничной, с моим мастером. Такая дружба, если б вы знали…
— А причем тут я? Или ты, например? Какое нам дело до дружбы этих свободных людей, хотя бы и замечательных во всех отношениях?
Меня как будто прорвало. Но мне и самому небезразличны были отношения двух этих людей. Анастасии Ильиничне… Как бы это сказать, не обидеть?… Было где-то под сорок, невестой осталась на первом году войны, жених не вернулся, не пришло и похоронки, так что по сей день не известно, живой ли, нет ли, и двадцать уж лет пролетело, если не более, и не вышла она ни за кого, женщина была видная.
А с Николаем Александровичем, изувеченным и контуженным, прихрамывающим да заикающимся. Стали они друг к дружке приглядываться вскоре, как появилась она в училище, и вот — больше уж года добрая дружба. Я, не нюхавший пороху, водил с ним холостую дружбу. Не то, что выслушивал рассказы о войне,— куда там: никаких воспоминаний от человека не дождешься. Разве уже когда к слову придется. И то — ничего, мол, хорошего не было, о чем вспомнить? Так что больше и молчит.
Галочка Коровина, конечно, пожаловала не спроста. Заметив мою заинтересованность разговором, она лерестала стеснялась моей грубоватой манеры общения.
— Как родная мать, она с нами возиться. Думаешь: вот своих бы ей для радости… За что ни берется, все у нее выходит. Учит — никого не поругает, не повысит голоса. И такого мастера в чем-нибудь подводить? Ни за что!
И, главное,— о них двоих! Уж так-то подходят к друг дружке, да почему-то никак не соединяться. Так что позарез им как-то надо помочь… Таким предложением и закончилась ее сладкая повесть.
— С моей стороны —никаких возражений,— выразил я свое отношение. — Николая Александровича — вот кого надо агитировать, не меня. Да и с ее стороны — тоже никакой инициативы. Взялась бы ты, Галина,— может, что и получится. Из тебя сваха вышла бы, не обижайся…
— Так, Юрий Петрович, я и готова!
— И Бог тебе в помощью Или надо еще кого-то, в помощники?
— Солидного бы какого человека в компанию! — размечталась Галина. — Моя бабушка рассказывала: у них сватать шел самый уважаемый из родни. Он как бы гарантировал качество. И жениха тоже… — Она кулак прыснула, зашлась смехом, показала опять свои восхитительные зубы. Я ждал, когда пройдет ее озорника, по-настоящему оттаивал. Так надо же — уродилась какая!
— Интересно, кого тебе еще не хватает? — зачем-то спросил ее
— Вас, Юрий Петрович! — ляпнула она с разворота.
И покраснела, и почему-то зажмурилась. И выкатилась у нее на ресницы по сверкающей слезинке, — как тут не заглядишься!
И обдуманно было все, вся идея. Николай Александрович, правда, испугался, да это его испуг я принял за мелочь: какие тут страхи когда навстречу тебе валит такое счастье! Не откладывай в долгий ящик, чтоб действующие лица как-нибудь не передумали, остановились на той как раз пятнице, на восемнадцатом. И взялся я за этого старого холостяка, отмахнувшегося было от нас, как от несерьезных людей.
— Опять? Да почему обязательно в этот день? Нельзя, что ли, подождать? Собраться с мыслями?
— Чем тебе этот день не подходит?
— Так с бухты-барахты ваше решение: встал да пошел!..
— А бывает и на оборотные люди, подковырнул я его: —Как решать да дело делать — они в кусты.
— Да как-то оно получается… через пень. Можешь ты понять или не можешь? — едва-то простонал человек —так колебался.
Но и оживленье было, и даже заблестели глаза. Я продолжал гнуть свое:
— Что тебя не устраивает: невеста?
— Да кто же это говорит!
— Так, может, сваты? Я, например?
— Кто сказал — не устраивает? Сваты, как сваты, да, если посчитаться со мной,— можно бы и попозже. Не встанешь, не пойдешь, ведь когда вздумается. Тут вот задание весит — оформлять кабинет, там, глядишь, на голову свалиться еще какая штуковина. Не сам ведь себе голова. И получиться: Ванька дома — Гришки нет…
— От срочного, верно, как от суммы да от тюрьмы, никто, конечно, не застрахован. Он то и дело свалиться…
Старому холостяку обязательно хочется оттянуть: не жениться сегодня. А вовсе уж завтра-то он сыщет наиважнейшие причины, чтоб отлынить совсем.
— Вот уж не знаю, уважаешь ли ты Анастасию… На сегодня ее, кажется предупредили, она пораньше ушла и будет ждать нас, как путных. Вот. А мы колеблемся — идти, не идти, — схитрил я на удачу.
— А меня предупредили?… Чтобы хоть… Ну, переодеться хотя бы!
Довод важный, конечно, но — чуете перемену? — какой это довод! И выставлен не с тоской — скорей с радостью. Ну, и не без паники, понятно: так встали пошли сразу?
— Ты солдат, ты должен быть всегда готов, — я ему.
— Сделали солдата,— он мне.—И станешь, если Родина в опасности.
— Родина еще отблагодарит, а сейчас тебе надо домой, переодеться.
Он обречено покачал головой и хмыкнул в значении: ну, дела!
— И все же главное действующее лицо — не ты, чуешь ли? Анастасия Ильинична, о ней надо думать.
— Вздохнул он шумно, длинно, на этом разговор, похоже, заканчивался.
2
Из училища вышли в самый буран. Пока ждали трамвай, пока добирались до деповской стороны, горы-то нашей Уфимской, смотрящей на станцию Правая Белая, до крутых ее спусков и ущелий, мгла и накрыла. Сразу же начали и плутать, потому что, как вскоре выяснилось. Галя Коровина — не лучше из провожатых, потому что родилась и живет в Черниковке, а у мастера дома было всего один раз. То и дело останавливались и совещались. Не к прохожим же обращаться, при живом-то провожатом!
Метель во всю. разгулялась: чтоб обнаружить тропинку, хоть щупай ее руками. Для сокращения пути срезали углы, спрямили. Чем и вызывали у местных собак подозрение: сперва занялась одна, за ней другая, и вскоре все они залились истошным лаем, оповещая жителей, что на их косогорье забрели подозрительные личности. Некоторые из собак бросились за ними, грозя порвать пальто или брюки. Тут опять выяснилось, что провожатая их боится.
Тропа то и дело уходила из-под ног. Втроем мы держались друг за дружку и все вместе катались с одного сугроба на другой.
— Завела-то я вас, извините,— не первый уж раз принималась Галина оговаривать себя за оплошность.
Жених мрачно декламировал:
Вы не гавкайте, собаки,
не брешите, кабели.
Я не сам сюда заехал —
меня девки завели.
Девичий смех устранял дурное расположение. Городская жительница в третьем поколении, мало знакомая с устным творчеством народа, смеялась Галина от души, — какое ни есть, понимание.
Виновник нашего похода выразительно вздыхал и чертыхался — беззлобно, правда, на том спасибо. На крутом спуске, для подстраховки, мы пошли первыми, — на его клюшку какая надежда? Когда боты его "Прощай молодость" скользили или проваливались, то идущих впереди он сбивал с ног. В снег валились вместе. Настроение его, как ни странно, улучшалось: появлялось упрямство решительного жениха. Не упрекал уже ни погоду, ни гиблую дорогу. Скоропалительный, авантюрный поход этот не известно за каким счастьем нисколько ему уже не казался ни авантюрным, ни скоропалительным. Ступал за нами шаг в шаг, приближался к своему лучезарному будущему. Сам с собой рассуждал: Можно ли хорошей женщине вечно жить в одиночестве, хорошо ли сие? Не нормально ли, когда нормальный мужчина стережет красивую женщину и обхаживает? А тут — ну, навестить хотя бы, не святая ли обязанность? Да и прогуляться, хотя бы в буранище!
Пробиваясь через сугробы, мы спустились в ущелье, рассекающее лицевой склон горы. В старых домах, по обеим сторонам этого оврага, доживали свою положенную жизнь внуки и правнуки потомственных уфимских железнодорожников. Не разбирая дороги, ломимся напрямик, не без того, что и падаем, и хохочем, и встаем, и — снова вперед. Приблизительная наша тропа соединилась, наконец, с крепкими ступеньками — место Галине показалось знакомым, того пуще, она повеселела. По твердому ее указу обогнули мы засыпанную снегом крышу крепкой еще избы и, неожиданно-негадано, оказались у небольшого крыльца. Прошли мимо чьих-то окон, изнутри кем-то, похоже, были замечены: двери щелкнули и приоткрылись.
— Пришли, что ли? — озирались мы, два недогадливых.
— При-шли-и, — пропела проводница и указала туда, где в дверном проеме уже показалась хозяйка дома.
Была она в платье с коротким рукавом и вообще вся домашняя, теплая — невеста и только!
— Проходите, гости дорогие! — нараспев тоже пригласила Анастасия Ильинична. — Здесь вот, в сенях, отряхнетесь — не грязь ведь. Дорогие мои, ну, вы, как с неба, свалились. Где же вы прошли, почему не по дороге? Галя, ты ведь была, знаешь: вон где надо было!
Хозяйке про нас все было известно, не знала только, как мы могли свалиться откуда-то сверху? Спрашивала, ахала, разводила руками. Горячие и разрумяненные, как пироги из печки, — и развеселые-то! — сразу наполнили мы собой всю ее чисто прибранную горенку.
— Спрямили, называется, дорогу! — смеялась Галина.
— Выгадывали, чтобы скорее, — я добавлял смеха.
— Боялись опоздать, — шутил и жених, да у него получалось не шибко весело.
На Гале была голубоватая пушистая кофточка, — мила же она была в этой кофточке!
Наши голоса оживили тихое жилище. Само по себе небольшое, оно еще уменьшалось за счет двух столов — круглого посередине и совсем небольшого у межоконного простенка. На кровати, рядом со взбитыми подушками, думка, вышитая болгарским крестом, клубок пряжи со спицами, с начатым вязанием чего-то теплого, пушистого. Свидетельство долгих, одиноких вечеров. За окном, слышалось, сыпала метель, снег шуршал по стеклу, в уютной и теплой комнате от этого знобко вздрагивалось. Тикали на стене известные всей России часы с маятником, с гирями, стук их нисколько не нарушал тишины дома, а больше того — усиливал.
— Здесь я и родилась. Тут, — Анастасия Ильинична растворила дверь, — в этой вот спаленке. Потом тут жила младшая сестренка. И с мужем потом жила. Пока не получили квартиру. Семья теперь, Санька у них, ходит во второй класс…
Над малым столиком вывешена галерея фотокарточек. История в лицах и образах. Откуда ты пошел: твои родители, деды. Кто жил для тебя и рядом с тобой. А кто и смерть принял во имя твое. И ты живи, знай, продолжай род. В центре красовались молодцеватый щеголь с чапаевскими усами и молодая его спутница. Родители. И как же они были молоды! Пониже большой родни — лейтенант в форме летчика. Бравый, только из училища. Смерть принял не в небе, а на земле: воевать привелось в пехоте, под Москвой… Говорила хозяйка про отца — машиниста, умершего вскоре после войны, и про мать, недолго его пережившую.
Ветер, похоже, усиливался, давил на стекла невидимой массой и озорно швырял снег, окна позванивали, и по коже почему-то пробегал озноб. Теплая горница погружалась в тишину, подчеркиваемую размеренным тиканьем маятника стареньких часов.
Николай Александрович — с войны ли на нем такая отметина, по природе ли необщительный, напоминал монумент, взирающий на суетные человеческие дела. Не горазд, понятно, на разговоры. К тому же сиротой вырос, о родительской ласке не имеет понятия. Начал было жить самостоятельно — подкатила действительная. И война захватила у границы, с первых часов. Отступали злые, голодные, вшивые. И такое впечатление — будто только и летело что-нибудь на голову. Да с боями только и вырывались из окружений. Считали себя опозоренными и пропащими, но как-то все обходилось: допросят — свои-то! — с пристрастием, конечно, да с подозрением. И снова дадут винтовку: воюй. От плена, правда, Бог миловал. А сколько потеряно крови!… И все же, думалось, мог бы человеком поддержать-то компанию.
Хозяйка между тем на кухне что-то выливала и наливала, бренчала посудой. Мы листали альбом, моя голова была рядом с пушистыми Галиными волосами, задевали они лицо, щекотали — от них был такой же озноб, как от законного ветра.
— Родилась я в городе, — встала у нас за спиной Анастасия Ильинична,— а живу, видите, не как все: печь натопить, принести воды. И заготовить дров, угля. А на работу, сами знаете, надо пойти свежей, чтобы девочки не засмеяли, правда, Галочка?
— Вы у нас всегда в отличной форме,— запротестовала Галина Коровина, — подтянутая, красивая! Мальчишки на вас засматриваются… — Не окончив, влюблено потянулась к хозяйке. Расцеловались звучно, напоказ неотесанным мужикам: вот как надо!
Николай Александрович все держал руки на коленях, большими пальцами поигрывал. Что до меня, то я всем телом чувствовал лежавшую на мне ответственность. Полагалось начинать разговор. А — как? Никогда не был в таком положении…
— Не просто, не так себе забрели мы к вам на огонек, Анастасия Ильинична. — Я вытащил из пакета живые цветы — пять свежих розочек, целехоньки, не измятых в дороге. "Зачем не вручили сразу?" — подумал запоздало. — По важному делу пришли…
Лицо ее озарил свежий румянец, и я подумал: вот он, тот миг, ради которого для женщины ничего не жаль!
Галина взглядом призывала к действию. Заскрипел стул и под товарищем, хотя до слов так и не дошло.
— Какие еще дела? — не глядя ни на какого, вдруг перебила хозяйка. — Добрые люди все днем переделают, пора и отдохнуть. Знаете, какой завтра праздник?
Помотали головами, все трое.
— Крещенье!… А сегодня, значит, Сочельник. Папа с мамой и все мы отмечали… когда было можно…— тихо прибавила она. — А вы не знали? Давайте-ка попьем чаю. Посидим рядком да поговорим ладком.
Вот оно! Поделом тебе этот щелчок по носу! Навоображал, будто закругляешь институт, так в тебе и ума прибавилось. Архиважный разговор вести наспех и походя! И — где попало, не за столом, не за чашкой чая!
Анастасия Ильинична накрыла стол белой скатертью, вместе с Галиной выскользнули на кухню.
"Что надумал?" — негромкий их разговор. "А что такое, Анастасия Ильинична?" — невинный вопросик. "Вижу, куда все клонится. Тут, моя милая, без тебя не обошлось, знаю я тебя". Разговор постепенно мягчел, в конце концов перешел на шепот, напоминающий заговор сверстницы и то и дело прерывался смехом.
Стол уставлялся яствами, о каких в войну только мечтали. Тугая, с фиолетовыми разводьями на боках, аппетитно нарезанные тихоокеанская селедка; квашеная капуста с яблоками; особо — ядерные квашеные пластушки из небольших вилков, — похоже, только из погреба. Грибы появились, мать честная! Я сглотнул слюну, отвел глаза в сторону. Вот. Оказывается, не поужинал! С пылу, с жару зарумянившаяся и донельзя помолодевшая Анастасия Ильинична остановилась, оглядела стол, что-то на нем поправила. Галина раскладывала вилки, ножи, выставила нарезанный черный хлеб.
— Просим к столу, мужчины! — объявила хозяйка, и мы с Николаем Александровичем не заставили себя ждать. Чтобы друг мой сидел слева от невесты, Галину я усадил рядом с собой.
— Жаль, нет старших в доме: обратиться бы за советом по этому делу.
— А нельзя без этого дела? — хозяйка взглянула на меня с непонятным страхом.
Глазами я постарался ее успокоить: страшно, мол, сначала, а потом…
Впрочем, что я, холостяк, понимал в этом деле?
— Есть у меня младшенькая, еще одна, я ее считаю своей дочкой.
Вот она, перед вами… Милая моя, скоро выпуск — как будто с тобой расставаться? — Потянулась к придвинувшейся навстречу Галине. Обнялись, прослезились.
Такая взаимная нежность все-таки была неожиданной. Странное тепло будто разливалось по жилам и по самой комнате. Мужская и женская стороны как будто подвинулись навстречу друг другу.
Я было приготовился разорвать последнее связывающее мня напряжение. И тут заметил на опущенном лице моего товарища непонятную мне мертвенную бледность. Вспомнились долгие уговоры жениха, нежелание идти к невесте именно сегодня. Так, может, и не нужно ему никакого общепринятого счастья — призрачной этой мечты?… Ну, растеряешься тут…
Опять остановка. Уж не погоняем ли мы чужих лошадей, за что не будет ни благодарности, ни прощения? Нужно ли ему сватовство, этот пережиток, еще и возлагающий на тебя ответственность? Вообще уместен ли публичный разговор о том, что интимно, что возможно только между двумя? Пусть будет так, как было в их жизни. Если все так мне теперь показалось, то из сватов не превращаемся ли мы в благодетельных негодяев, обрекающих близких своих на пожизненные страдания? И эта услуга — кому? Другу! Испарина выступила у меня на лбу…
Одна только завтрашняя выпускница не сводила с меня лучистых глаз, и с какой-то все надеждой! В один момент, правда, глаза ее были настороженным, а потом: ну, что-то будет!… Ну, сейчас вот… Произнест-то. И как оно, это вот, будет?…Разглядывала меня в подробности, как экземпляр какой. И, признаться, мне тут сделалось стыдно своей трусости. Пока вставал, не зная, по сути, куда клонить дело: к решительному ли соединению людей или, наоборот, к приостановлению задуманного, в этот краткий миг я еще раз наткнулся на лучистые говорящие глаза Галины. И увидел то, чего не довелось больше увидеть уже никогда. Это был призыв к непередаваемо прекрасному соединению двоих, общение этого прекрасного не в туманном будущем, а теперь же, — остается только протянуть руку. Природы ли женщины руководит нашими поступками, забота ли о потомстве делает ее неодолимо зовущей, — не знаю.
Откровенный такой призыв, похуже, отозвался и на самой Галине: смутилась, порозовела до кончиков ушей, во спасенье свое потянулась к своей наставнице, и та спасала ее — обняла, как родную дочку.
— Ладно уж, говорите, — осевшим голосом, не открываясь от воспитанницы, сказала хозяйка. — Зачем пришли, — вижу, ну, и ничего за меня переживать. Авось не расплачусь и не убегу никуда.
Заметила мою неопытность, премного ей за то благодарен.
— Хорошо, когда товар не прячется под прилавок. Спасибо, Анастасия Ильинична, — бормотал я, все еще пытаясь найти нужные слова.
— Хоть все это не так, Юрий Петрович. Да кто же теперь знает, как надо? — заметила невеста.
О другом она. Едва ли не уводящем опять в сторону. Простое лицо славянки, не первых уж лет молодости, обрело девический облик и красоту, такую, что стало невозможно отвести взгляды. Особенную прелесть составляли повлажневшие выразительные глаза. Мелькнуло в памяти где-то вычитанное: из вывозимых на невольничий рынок девушек прекраснее всех выглядели славянки, потому и были дороже… Жених не сводил с нее глаз. Ну, он же сгорал от нетерпенья, мать честная! О женские чары, не способны ли вы оживить и твердокаменный монумент!…
— Коротка жизнь,— тянул я свою тягомотину. Надо было — о счастье, которое их ожидает, да что я знал о нем? — На долю наших замечательных людей, на вашу долю, выпали редчайшие испытания. И вот до сих пор вы не вместе, всяк по себе, и страдаете от одиночества и неустроенности. Но ведь нет нужды и дальше пребывать в таком печальном и противоестественном одиночестве…
Все. Определен курс! Я перевел дух.
— Анастасия Ильинична и Николай Александрович! Не пора ли вам объединить ваши судьбы, две жизни соединить в одну — создать семью? Любите же вы друг друга — ну и попутного ветра вам!… Извините, если не так сказалось, я не мастак, вы знаете…
Сам-то растрогался, куда там. И голос сорвался. Натолкнувшись опять на лучистый взгляд восемнадцатилетней девочки, прочитал: так! Все так!
— Я представляю сторону своего друга, Николая Александровича, я предлагаю его в мужья, как вполне достойного этого звания. Так если принимается и возражений не…
— Нет возражений! — выскочила Галина, перебила на полуслове. — Никаких возражений!
— Милая ты моя! — в застенчивой улыбке, и не без слезы, понятно, расцвела и оборотилась к Галине Анастасия Ильинична. — Ты от меня, от имени моего говоришь? Можно ли так скоро? Поторговалась бы…
— Так принимаете вы предложение Николая Александровича? Готовы к этому?
— Готова, готова! — Галина ничуть не колебалась. Терпенья ли ей не достает, спешит ли куда? — А только нам бы это… Услышать бы, ну, самого-то жениха!…
— Больно ты разошлась, как погляжу, —проворковала хозяйка. — Ну, уж пусть Николай и скажет. Если хочет.
Через какое-то время стул под Николаем Александровичем заскрипел. Отодвинул он его, не иначе, приготовился говорить длинную речь.
— Ну, так чего же еще тянуть? Разводить-то канитель? На этом вот взять и порешить. Очень прошу Настенька…
Это было все. Вся его речь. Веселый и счастливый смех Анастасии Ильиничны снял напряжение. Слово Николая здесь что-то значило. В кармане брюк он нащупал какой-то предмет, вытащил его, и на столе объявилась бутылка "русской". Счел нужным пояснить:
— Давно уж мешается…
Рабочие руки его нашли, наконец, себе работу: распечатывали бутылку, разливали содержимое по стаканам. Перед Галиным он чуть замешкался, поднял глаза на совсем еще молодую сваху, на меня да и продолжил начатое дело.
— Знаю, друг мой, — сунулся я под руку,— не водится за тобой пристрасти к этому зеленью. От него много на земле горя. Но невесте тут беспокоиться нечего. А вот наливать Галине, думаю, рано.
— А может…— заикнулась Анастасия Ильинична, посмотрев на человека, принявшего на себя командование.— Не часто ведь такое случается, Юрий Петрович…
Всякий довод для начинающих. Без него не пьют. Озорника и любопытство светились в глазах Галины: хватит ли моего куража запереть ей или не хватит?
К удивлению, в определенной мере и к разочарованию Галины, лицо Анастасии Ильиничны не выражало безоглядной радости. На нем скорее была готовность ко всему, что может случиться: к хорошему и плохому. Она обернулась к простенку с фотографиями — благословения, совета ль спросила? "Был бы жив — больше ждала бы", — не о том ли вздохнула? И поднялись, и сдвинули стаканы. За союз, за семью!..
Тем временем сногсшибательные кухонные запахи разрешились внесением шипящего на черной вековой сковороде мяса, а вслед за ним, в жаровне — тушеной, рассыпчатой картошки. Замечательная эта еда удостоилась высочайшего внимания. Светский разговор, как нечто формальное, был теперь нисколько не нужен. Зато деловит был звон вилок и ножей.
С улицы доносилось завывание пурги, ветер хлестко ударял в окна, но теперь эти звуки не имели прежнего значения — служили только фоном, на котором происходило главное действо.
Под тиканье ходиков минуты летели одна за другой. Из тепла не хотелось уходить, на ум приходило фаустовское: остановись, мгновение!
Галина все-таки поднялась. И опустело место рядом со мной.
— Мне пора…
Поправила на себе так идущую ей пушистую кофточку, вздрогнула от ударившего в стекло ветра. Как и положено восемнадцатилетней, она была прелестна.
Поднялся и я вслед за ней.
— Одна не пойдешь. И не думай.
Хозяйка тоже в чем-то ее убеждала.
— Так уж сразу и собралась! Поговорить, что ли, не о чем? А я и проводила бы Галину, как хозяйка. Она у меня, милая, не заблудится.
— Я провожу их. Туда и обратно, — зашевелился и Николай Александрович. Но хозяйка вдруг его перебила:
— Да уж все тогда!… Давайте, давайте! Втроем пришли — втроем и обратно. Лучше, когда все вместе. И ты, Николай! Собирайся-ка давай!
Гром среди ясного неба. В незаконченном каком-то движении жених замер, точно осмысливая свое положение.
— А он-то нам и не ну-ужен,— пропел я весело, хотя на душе у меня как раз заскребли кошки: как она завернула! Это с чего бы? Чем же он не ушодил ей?
— Ну, конечно же, зачем нам Николай Александрович? Найдем дорогу без него, так ли, Юрий Петрович? — подстрекнула и Галина.
Посреди суеты расслышался голос хозяйки:
— Как это? Мне прибраться, а он — что? Помешает… И вообще…
Это "вообще" — что она?
Николай Александрович оглянулся на часы, на вешалку, где висели его пальто и шапка.
Явно приготовился уходить.
— Зачем это вы, Анастасия Ильинична? Не пойму я никак.
— Молод еще — все-то понимать. Просто захотела так и все.
Нет, пожалуй, не просто. В этой мелодии, видно, не уловил я какой-то важный ноты. Какая кошка меж ними пробежала? Что произошло? Выходит, ни хренушки не понимаем мы в женщинах. Что, осталось без мужей, значит, — пониже достоинством? А "Собирайся, отправляйся, откуда пришел!" — этого не хочешь?
— Человека, в такую погоду… — бурчал я себе под нос, надеясь, что все-таки расслышит и передумает.
— Не одного же, все вместе пойдете.
Прислушалась, расслышала, но…
Но ведь застольный разговор и даже были всего лишь…
Сговором. Сговариваемые стали женихом и невестой, и только. Оставить у себя суженого ночевать или не оставить не одной ли невесты сие касается? Невеста видела, наблюдала по мелочам, как Николай Александрович собирается в дорогу: вот заматывает шарф, вот нагибается, чтоб надвинуть на туфли боты "Прощай, молодость!" Лицо ее выражало такую жалость! Такой жалостью наши предки называли саму любовь. Ох, девонька, не доиграешься ли ты? Да и сам-то! Ни слова, ни полслова. Уж настоял бы в конце концов!… Замедленные его движения и не сходившая с лица бледность что это? Или уж не знаю я бывалого солдата, мужчину, способного при необходимости стукнуть кулаком по столу? Не ускоряясь в движении, оборотился он к невесте, стали глаза в глаза.
— Оденься, — сказал ей тихо.
Анастасия Ильинична потянулась была к вешалке, но передумала.
— Пожалуйста, подай пальто. Будь кавалером…
Глядь на него снизу вверх, похоже, ей не было неприятно. Накинув теплую, по погоде, пуховую шаль, расставила, несколько сдвинув назад, руки, и он надел на нее убереженное в носке, немного старомодное пальто. И все. Без слов, и без нежностей.
3
Шумно сойдя с крыльца, мы опять окунулись в снежную круговерть. Пурга слепила глаза, снегу — по колена. Впереди идущую хозяйку было не видно, ориентировалась по ее голосу:
— Прямо тут. Вниз и вниз. Остановку не пройдите. Ожидать придется. С наступающим праздником вас!
Озаботилась Галина о своем родном мастере:
— Все, Анастасия Ильинична, найдем и не пройдем мимо. Идите, бегите скорей дом, а то замерзнете. С праздником!…
Она не заставила себя упрашивать. Благодарила за визит, недобром помянув погоду. Торопливо простившись — со мной рукопожатием, с воспитанницей ласковым словом, с женихом — мимолетным, формальным каким-то поцелуем, повернула обратно. Николай Александрович, похоже не очень переживал случившееся: свободно поматывал клюшкой, нисколько на нее не опираясь. В самый неподходящий момент, когда от летящего снега было больно глазам, он, молчун, начал вдруг говорить. О любви, о своей первой… в доармейской еще жизни. Девушка — лучше не бывает. И служил. И попал в мясорубку войны. Санбаты и госпитали отучили мечтать. И даже вспоминать о девушке, от которой, случалось, получал письма. Ранение — ладно. Контузии! Забывал адрес, имя, город. Отходил — опять начинал о ней думать. О ком еще было? В одном неожиданном каком-то письме, обыкновенном, впрочем, треугольнике, она, в самом конце, попросила больше не писать. Вышла замуж…
— Так ведь рад бы! Перестанете, в конце концов, дождитесь. Увечного-то!… Потом оклемался. И вот жениться надумал, а?
Он остановился, притопнул ногой, словно род эту вьюгу в южную, по колено в снегу собрался плясать.
— Ну, все. Баста! — улыбнулся Николай Александрович. — Дальше не провожаю. Дальше не пойдете один.
— А ты? А вы? — удивленно воскликнули мы едва ли не враз.
— Я-то? — он напряженно хохотнул. — А мне домой надо. Домой!
— А как она?… —Галина заволновалась: — Со всеми простилась, всех проводила, а вдруг?…— Девушка едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.
— Не пустит, что ли? — обиделся он таким страшным предположением.
Метель кружила разъединяя нас, мешая говорить. Ветер срывал слова прямо с губ, от чего знакомые голоса казались чужими.
— А в друг и в самом деле не пустит? приблизился я к его лицу, чтобы расслышал. Он возмутился:
— Еще чего! — Снежные вихри кружили над его головой.
— Давай-ка пойдем вместе, — внес я рацпредложение. — Вместе мы и вернемся, и уйдем, если чего!
— И будет так до утра? Э-э, дети вы как я погляжу! Идите-ка, пока трамваи ходят, пока совсем не занесло дорогу.
Знала своего мастера Галя Коровина, требования ее были обязательны к исполнению, так что упрямый жених вполне мог и возвратиться, не солоно хлебавши. Такое было возможно.
— Все-таки с полчасика подождем, Николай Александрович, А там… вместе пойдем…
— Ну, вот, что, друзья мои. Никто никого не ждет. Спасибо вам и..
Идите-ка вы лучше своей дорогой! У вас она, похоже, своя…
Намекнул ли на что-то рождающееся, светлое, простым глазом не видимое, сам ли я домысливал за него, поскольку он замолчал, перебитый шквальным ветром. И отстранился он, отвернулся от нас, ветер хлестнул ему в спину, через пять шагов метель его поглотила.
И сразу стало слышнее, как подвывает ветер, хлещут по моему полушубку снег. Ни домов не видно, ни людей. Встретились мы глазами с Галиной — удивился, что вижу их ясно,— может, изнутри светятся? Смеялись они. За людей ли девочка радовалась, за себя ли. Но, скорей, уродилась счастливая, враз с чьим-то смехом. И молода же, и красива! На разгоряченном ее лице снег не поспевал таять, но и припорошенное оно было привлекательно.
— Снегурочка! — прошептал я удивленно.
Уже и перчатку снял, собираясь прикоснуться к пылающей, как вдруг… будто что-то кольнуло меня:
— О, забыл же! Бежим, Галочка, догоним! Надо ему сказать одну вещь, пока он не скрылся. Потом будет поздно…— Я и сам не знал, что будет потом, Остановился, думал о невозможной какой-то ситуации.
— Бегите, Юрий Петрович, ну, бегите! —она посерьезнела. Не известна была ей причина моего всполоха, но, видно, важная, и не случилось бы чего. Отзывалось слово любимого мастера: гуляй смело, когда сделал дело. Но-не раньше — Я здесь постою, Юрий Петрович. Я вас подожду, Юрий Петрович! Догоняйте его.
Я побежал. Ломился в гору, сопел, скорый шаг перемежал бегом. Следов его уж не было видно, поэтому бежал наугад, дышал, как лыжник,— всеми порами. Как далеко он, однако успел уйти… Э, нет, впереди что-то движется. И замаячила его спина.
— Погоди, Николай Александрович!
— Чего забыл? — выявился он из стены снега.
— Да я что вот хотел… К невесте ведь идешь… — От моих слов он поморщился. — Ну, вот…Идешь… И если будет полный порядок….
— Будет! — он перебил, из-под бровей сердито зыркнул глазами.
— Ну, если… Ну, на работу тогда не приходи. Не приходите, хотел сказать! Телефона у вас нет, а бежать-то — не ближний свет. Три дня вам полагается на обустройство. Не хватит — потом скажешь. И совместно заявление готовьте.
— Какое еще?
— На материальную помощь. А бежал я зачем? Сказать, чтоб зря не беспокоились.
— Спасибо тебе за все, друг мой.
— Вот провожаю тебя, а уходить не охота, — расчувствовался,— вроде как на войну уходишь опять. Может, и не повредит дружбе, а жалко все же.
Мы крепко пожали друг другу руки.
— Беги давай, а то девочку одну бросил…
И пошел он, недалеко ему осталось. Ни сомнений у человека, ни колебаний. Мужчина. Недавний фронтовик. А у меня вдруг появилась в голове мимоходом кинутые слова: "Девочку одну бросил", И озарили они меня всего яркой вспышкой: бросил одну! Да в буранище мать частная! И побежал я, побежал обратно, почти уверенный, что за недолгую мою отлучку с ней обязательно что-нибудь –произойдет. Ведь она там совсем одна! Под снежной метелью! В незнакомом месте! Я спешил, а ноги, как назло, сбивались с тропы и провалились. И встречных, чтобы спросить, ждет ли, стоит ли, — ну, никого, и это еще больше беспокоило меня.
Обошлось, славу Богу, одним испугом. Галя стояла там, где и была оставлена. Снег вокруг выбит, притоптан: грелся, выходит. В глазах — одни вопросы: что" как? Сказал, отходя от собственных страхов: солдат, он есть солдат,— ни сомнений, и колебаний не замечено. Странно как-то улыбнулась Галина. И многое было в ее улыбке: и радость, и понимание чего-то еще, нового не изведанного. Потому решительно взяла под руку и вольно или невольно вдруг и прислонилась… Припала… Ну, всего, правда, на один миг… Признаться, миг этот мне показался неповторимым. И вздрогнула вся как есть, всем телом…
Тут-то и стало понятно ее поведение — отчего. Заморозил же девку! Согреть надо, распахнуть полушубок хотя бы. Ну, вот… И опять она припала… И лишался голоса, и пересохло у меня во рту. И непонятный озноб меня колотил. С чего, казалось бы? Бежал ведь, пар должен валить…
И опять я сдержался. Как сознательный и идейный, ничего не стал говорить, никаких нежностей. С пониманием, в общем, отнесся…
Не скрою, все во мне тогда ожило, животворные силы прямо приподняли меня, затуманили голову. И забыл я, что она моя воспитанница, а я ее учитель, — по жизни струилось, считай, само счастье, и мир вокруг, и сама та метель — все показалось таким родным и прекрасным!
— Ну, выбрали место целоваться! — проворчал прохожий, которому, в паре с подружкой, позарез надо было нас обойти.
— И время!… — в тон ему прибавила женщина.
Это нас смутило и как-то остудило. Хотя, что-я, что-мы, — когда речь о другом, о моем друге. Сказать, что жил он неплохо, — значит, ничего не сказать. Хорошо жил! Потому что ухожен, досмотрен, на лице — само счастье: глаза-то на что! Они все тебе скажут…
Недавно семидесятилетие его отмечали. Всем училищем. Цветы были, музыка, сын, старший лейтенант, приехал. Высокий, неразговорчивый, весь в отца.
О еще сказать себе? Ну, сколько же мне тогда было? Хороший был возраст! А до женитьбы-то, видно, еще не дозрел. Хотя Галя расшевелила во мне жениха: влюбился ведь, как мальчишка. На выпускном балу, помню, пригласила танцевать. Навещала и после. Училище роднулю свою, Анастасию Ильиничну. И меня тоже. Уж я подумывал: не бросить ли все на свете, — и спецкабинет свой с автоматической сигнализацией и блокировкой, и идею на выдвижение в начальство, и институт даже, — будь, что будет!…
Но не вышло как-то, не сложилось. Зато и теперь как разыграется на дворе метель, — нет-нет да и вспомню тот суматошный вечер, Сочельник, ту-теперь такую далекую светлую Крещенскую метель.
Автор: Геннадий Баннов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!