– Галина Петровна, борщ по моему рецепту...
– По-твоему! – свекровь закатила глаза так, будто услышала кощунство. – Милая, рецепты не выдумывают. Их перенимают. У опытных хозяек. Как я, например. В мои годы я уже и кур держала, и пятерых на ноги ставила, и мужа в чистоте содержала. А ты? За семь лет брака – ни кур, ни детей...
Запах борща, который Ира варила четыре часа, перебивался терпким ароматом свекровиного презрения. Галина Петровна, монумент в костюмном трикотаже, тыкала идеально наманикюренным пальцем в сторону раковины.
– Пять ложек! Пять ложек в раковине, Ирочка! – голос ее звенел, как туго натянутая струна. – У меня, когда Дениска рос, ложка на столе не залеживалась дольше пяти секунд! Сразу мылась, сушилась, на место клалась! Порядок! А ты? Сковородка с пригоревшей яичницей, крошки на столе... И этот борщ! – Она фыркнула, будто нюхала не суп, а падаль. – Цвет не тот. Свекла должна давать рубин, понимаешь? Рубин! А у тебя – грязная вода. Как и во всем.
Ира сжала тряпку так, что пальцы побелели. Голова гудела от бессильной ярости.
– Галина Петровна, борщ по моему рецепту...
– По-твоему! – свекровь закатила глаза так, будто услышала кощунство. – Милая, рецепты не выдумывают. Их перенимают. У опытных хозяек. Как я, например. В мои годы я уже и кур держала, и пятерых на ноги ставила, и мужа в чистоте содержала. А ты? За семь лет брака – ни кур, ни детей... – Пауза была красноречивее крика. – Да и мужа, похоже, содержать не научилась. Денис вечно мятый ходит. Как будто его не гладят.
– Я работаю! – вырвалось у Иры. – Полный день! А вечером...
– А вечером бардак разводить? – Галина Петровна изобразила сладкую улыбку. – Я тоже работала, милочка. На заводе. Станок – не твой тепленький офис. И успевала! Все! Потому что хозяйка должна быть – огонь! А не... – Она окинула Иру уничижительным взглядом, от заляпанного фартука до растрепанных волос. – Не тряпка мокрая.
Сарказм лился, как кипяток. Сравнения с собой – молодой, идеальной, сверхчеловеком-хозяйкой – довершали разгром. Ира чувствовала себя раздавленной тараканом под каблуком. Униженной до глубины души. Когда свекровь, наконец, удалилась, громко хлопнув дверью "чтобы сквозняк бардак развеял", Ира опустилась на стул и заплакала. Тихими, горькими слезами отчаяния.
Вечером вернулся Денис. Усталый, раздраженный. Ира, набравшись духу, поделилась:
– Денис... Твоя мама сегодня... Она просто растоптала меня. Опять. Про ложки, про борщ, про то, что я тряпка... – Голос ее дрожал.
Денис снял пиджак, бросил его на стул – прямо на только что выглаженную Ирой рубашку.
– Ну, Ир... Мама же просто переживает. За нас. Она хочет, чтобы у нас все было идеально. Как у нее. – Он потянулся к холодильнику за пивом. – А ты... ну, знаешь, может, и правда расслабилась? Борщ, кстати, сегодня... ну, так себе. Не мамин.
Ира замерла. Предательство мужа жгло сильнее свекровиных уколов. Но Денис не остановился. Открывая банку, он бросил, не глядя:
– Да и вообще... Мама вон детей пятерых подняла. А у нас... семь лет. Пусто. Даже по дому нормально не управляешься, а уж о детях... – Он отхлебнул пива. – Может, и правда не твое? Хозяйство-то?
Слова "даже родить не смогла" повисли в воздухе ножом. Ира не ответила. Просто повернулась и вышла из кухни. В ту ночь она не спала. Смотрела в потолок. Чувствовала, как трещит и рушится что-то внутри. Ее брак. Ее вера. Ее самооценка. Утром она набрала номер подруги Юли.
---
– Юль, ты едешь к маме в деревню? Возьми меня. На неделю. Помочь. Да, помочь. – Голос Иры был ровным, как доска. – Нет, не поссорились. Просто... надо.
Деревня Павловка встретила Иру запахом коровника, пыльной дорогой и гудением пчел. Домик Юлиной мамы, Анны Степановны, был маленьким, потертым, но уютным. Анна Степановна – женщина с морщинистым, как печеное яблоко, лицом и добрыми глазами – не стала расспрашивать. Просто сунула Ире резиновые сапоги и старую куртку.
– Ну, помощница, пошли корову встречать! – сказала она просто.
Ира, выросшая среди асфальта и супермаркетов, чувствовала себя инопланетянкой. Как доить корову? Как не бояться огромного, мычащего существа? Как держать вилы, чтобы не уколоть себя? Как отличить крапиву от лебеды на огороде?
– Да не робей! – смеялась Анна Степановна, видя ее неуклюжие попытки подоить строптивую Маньку. – Руки ставь вот так. Не бойся, она не куснет. Она чувствует страх – вредничает! А вилы бери крепче, солнышко, а то тебя ветром сдуть может! Землю копать? Главное – спину не сломать! Копай от души, но с умом!
Юля, знакомая с деревенским бытом с детства, ухмылялась, глядя на мучения подруги:
– Ну что, Ирка, вкусна жизнь хозяйки? Не то, что в твоем офисе с кондиционером?
Но сарказм Юли был добрым. А Анна Степановна учила без упреков, без сравнений. Просто показывала, терпеливо объясняла, подбадривала. Ира падала в кровать, смертельно уставшая, с мозолями на руках и землей под ногтями. Но впервые за долгие годы в голове было тихо. Не гудели голоса свекрови или мужа. Была только приятная усталость и запах сена. Она училась. Чувствовала землю под ногами. Физическую работу, которая лечит душу. И впервые за семь лет – не чувствовала себя неудачницей. Да, она не знала, как доить корову. Но она училась. И это было важно.
---
Однажды вечером, после прополки бесконечных грядок, Ира пошла гулять. За деревней, на пригорке, почти скрытый разросшейся сиренью и бурьяном, стоял дом. Но не такой, как все – покосившиеся, серые от времени. Этот дом был ослепительно белым. Как будто его только вчера выбелили известью. Он сиял в лучах заходящего солнца, как призрачный корабль, выброшенный на берег. Ира замерла. Что-то дрогнуло внутри. Красота этого заброшенного белого дома, его немое достоинство среди хаоса – поразили ее.
На следующий день, за чаем с вареньем, она спросила Анну Степановну:
– Тот белый дом за деревней... Чей он? Почему он белый?
– А, Кузнецовский дом, – махнула рукой старушка. – Старик Кузнецов, чудак был, каждую весну его белил. Говорил, чтобы душа радовалась. Умер лет десять назад. Дети в город свалили. Дом – сирота. И продается, говорят, за копейки. Да кому он тут нужен? Развалина.
Продается. За копейки. Слова зажгли в Ире искру. Ту самую, которую затоптали в ее городской квартире. Она встала. Подошла к окну.
– Юль, – сказала она тихо, но так, что подруга сразу насторожилась. – Я его куплю.
Юля выронила ложку:
– Что?! Дом?! Ты с ума сошла? Там же жить нельзя! Крыша течет, печь развалилась...
– Куплю, – повторила Ира. Глаза ее горели решимостью, какой не было даже в день свадьбы. – И останусь здесь жить.
Решение созрело мгновенно, как грозовая туча. На следующее утро она звонила риелтору. Цена была смехотворной – меньше, чем стоила ее городская шуба. Деньги откладывались "на черный день". Вот он и настал. Чернее некуда.
Юля съездила в город, собрала ее нехитрые пожитки – то, что было ее, а не их с Денисом. Привезла. Ира встретила ее на пороге белого дома. С кистью в руке – она уже начала счищать старую краску со ставень. Денису она позвонила сама, стоя на скрипучей лестнице, глядя на заросли в саду.
– Денис. Я не вернусь. Разводимся. Почему? Потому что я купила дом. Белый дом. И я остаюсь здесь. Жить. Одиноко? – Она усмехнулась, – Нет. Не одиноко. Совсем. Прощай.
Она положила трубку. Не стала слушать его возмущенный вопль, упреки, вопросы. Вдохнула полной грудью. Воздух был тяжелым, густым, пахнул землей, цветущей сиренью и... свободой. Горьковато-сладким вкусом новой жизни.
Через неделю, когда тошнота по утрам стала слишком явной, она купила тест в сельпо. Две полоски. Яркие, неоспоримые. Она посмотрела на них, потом – на ослепительно белую стену своего дома. И улыбнулась. Никому не скажет. Ни Денису. Ни Галине Петровне. Это ее чудо. Ее новая жизнь. Начало.
Эпилог
Десять лет превратили белый дом в жемчужину Павловки. Ира сама выбеливала его каждую весну. Разбила сад. Починила крышу. Вырастила козу и кур. И дочь. Соню. Девятилетнюю сорвиголову с копной медных волос и глазами, как у Иры – упрямыми и смеющимися.
Она работала удаленно – нашла себя как графический дизайнер, ее "деревенские" эскизы пользовались спросом. Жизнь текла размеренно, ярко, наполненно. Пахло хлебом из своей печи и краской.
И вот однажды, когда она красила калитку в синий цвет (чтоб душа радовалась!), к дому подъехал дорогой, но пыльный внедорожник. Из него вышел Денис. Постаревший, осунувшийся. В глазах – тяжесть и вина.
– Ира... – начал он нерешительно.
Она отложила кисть, вытерла руки о фартук. Не пригласила войти.
– Денис. Что привело?
– Мама... – он сглотнул. – Мамы не стало. Месяц назад.
Ира кивнула. Ни радости, ни печали. Просто факт.
– Я... я приехал прощения просить, Ира. За все. За маму... За себя... За те слова... – Он не мог произнести "про детей". – Я был слепым идиотом.
Ира смотрела на него. На этого чужого мужчину в дорогой, но помятой рубашке.
– Я живу, – сказала она просто. – Дом поставила на ноги. Работаю. Сад. Огород. Дочь воспитываю. В школе она сейчас. Отличница, кстати. И хозяйка – огонь. Сама пироги печет. – В ее голосе зазвучала теплая гордость.
Денис слушал, его лицо становилось все бледнее. И вдруг – из-за дома, с визгом и смехом, вылетела Соня. Вся в веснушках, с разбитым коленом, с веткой сирени в руках. Она неслась куда-то, ветер трепал ее медные волосы.
– Мам, я к Ольке! – крикнула она на бегу и скрылась за углом.
Денис замер. Как будто его ударили обухом. Он смотрел вслед девочке. Потом медленно, очень медленно, повернулся к Ире. В его глазах было недоумение, догадка, растущий ужас и... надежда? Онемевшими губами он прошептал:
– Ира... Это... Это моя...? Девочка... Дочь? Как?! Ты же... тогда... когда уехала...
Ира посмотрела туда, где скрылась Соня. Потом – прямо в глаза Денису. В ее взгляде не было ни злости, ни упрека. Только спокойствие женщины, которая нашла свой белый дом и знает ему цену. Она не ответила на его "как?". Просто повернулась, взяла кисть и снова начала красить калитку. Ярко-синей краской. Цветом неба и свободы.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕