С таким заголовком рассказывать что-либо дальше не обязательно. Одно слово, зато какое эффектное, наверняка, единственное в своем роде. Правда, изобрел его не я, а Мирошниченко, задумчиво вымолвив "австралопетик". Когда Игорь произносил подобные вещи, казалось, его руки сжимают посох, на голове у него баранья шапка, а вокруг бескрайняя степь...
Не помню точно, кем была упомянута фамилия, добавив к которой всего семь букв, можно сотворить диковинное существо. Мирошниченко отреагировал мгновенно. Он оставался верен своему кредо "в джазе главное вовремя ё///ть".
Кабак не филармония, и освобожденный солист в составе ресторанного ансамбля - в буквальном смысле “лишний рот”, который падает в парнУс , не занимаясь тяжелым трудом звукоизвлечения. В отличие от освобожденных парторгов, он живет не за счет партии, а за счет тех, кто на чем-то играет.
Непозволительная роскошь и наглость, если только в нем нет объективной необходимости. Внедрить такого паразита могли с помощью блата или шантажа, по протекции вышестоящих инстанций. У меня не было ни того, ни другого, ни третьего.
Моя короткая карьера вокалиста началась на втором этаже ресторанного комплекса "Русь", когда какой-то пижон заказал для своей чувихи Angie, которую в составе ансамбля спеть было некому. В принципе это было не трудно. Я тщательно и регулярно отрабатывал маньеризмы Джаггера и Вэна Моррисона. Чисто для себя, чтобы глубже вникать в скрытую сущность их музыки, заранее зная, где меня ожидает тот или иной нюанс. Поставив перед собой старомодный будильник, я по памяти "синхронил" T.B. Sheets, стараясь не нарушать хронометраж оригинала.
Аккомпанировали сносно, и в результате за тот вечер Angie мне пришлось исполнять шесть раз, с перебивками на другие заказы. Четко помню, что чаще других требовали "сколько дней потеряно".
На первом этаже той же “Руси” пел свой отдельный вокалист, и звали его Австралопетик. Но тогда мне еще не было известно, кто его так прозвал.
Скорей всего это был каламбур на его фамилию, краем уха я слышал, будто он с Карпат, хотя говорил он без акцента, голосом экскурсовода и конферансье-любителя.
Ему могло быть за тридцать, а могло и под, в ту пору мне все казались взрослыми, а взрослые стариками. Румянец на щеках был натуральным, а вот волосы и бородку он, кажется, подкрашивал.
В его облике действительно присутствовало нечто чеховское и чешское - модные каплеобразные очки сидели на носу как пенсне, под пиджаком просматривалась узорчатая жилетка с цепочкой от часов.
Среднего роста лысеющий крепыш с животиком, но, как полагается шоумену, заводной и прыткий. Пан Живчик.
Наблюдая его в профиль, я отметил, что он похож на поэта Кузмина.
К тому же в силуэте его черепной коробки был четко обозначен такой момент, как “минетное темечко”, которое часто встречается у библиотекарей и помощников режиссера - людей ответственных, но склонных к подчинению в свободное от работы время.
В общем-то должность солиста, исполняющего заказные песни зарубежных композиторов, не повредила бы и мне, но я понимал, что это не реально - лабухи живут сегодняшним (читай позавчерашним) днем, не видят дальше носа своего и своих женушек, киснущих в ожидании супруга-музыканта в прокуренной робе, а средний посетитель еще не шагнул дальше “Отеля Калифорнии”, который ему и без меня сверзают.
Но Австралопетик начал свое шоу не с иностранщины, и даже не с Мартынова или Антонова. Ладно бы там Лаки Кесоглу: опа-опа, ша, бузуки, опакьеро, фантомас... А тут с места в карьер - идеолгия, политика...
За окнами было еще светло, не просто светло, а солнечно. При натуральном свете дня косметика на дамских лицах отслаивалась.
Пружинистый и нахальный, слегка приплясывая, он без запинки выдал песню из телесериала “Возрождение”. Не самый уместный номер для ресторанной программы. Я, например, не слышал, чтобы в кабаках исполняли "Я, ты, он, она", хотя это диско.
На видимой мне щеке Австралопетика горел неподдельный румянец, когда он, почти как Карел Готт, убеждал полубухую и приблатненную публику в зале, что хлеб, которым они занюхивают выдаваемый за “Столичную” коленвал,
растил не кто-нибудь, а мы с тобою!
И это не было позой, за которую я готов был полюбить этого, говоря тогдашним языком рецензентов радио “Свобода”, смелого в выборе тематики, артиста.
В отличие от ретросталинстов, Австралопетик упивался сегодняшним днем. По крайней мере делал вид, что ему это нравится.
Он был оптимистом застоя, гурманом тухловатой брежневской “зрелости”, действительности, где любое действие, от интимной беседы до проглота котловой бурды, требовало мысленной доработки, иначе (в детали вдаваться не будем) стошнит.
Вы представьте, что сидите где-то в кабаре, а пред вами выступает... Жан Марэ...
Идейная песня в начале вечера с массовой пьянкой и вероятным мордобоем, был личной инициативой Австралопетика, и он знал, что этот перебор сойдет ему с рук. Перебор, возможно, умышленный, страхующий.
Его тянуло к военным, к которым он, скандируя чины и звания, обращался на “вы” и “товарищ”. Помимо голубизны в этом тоже было что-то подозрительное. Тайный лик любителя "Смерички" и "Кобзы" начинал играть иными красками. Поющий патриот Австралопетик мог оказаться не только шпионом, но и грекокатоликом.
Последний раз мы пересеклись в оркестровке самого декадентского, как нам тогда казалось, уголка на планете - ресторанчика "Березки".
Австралопетик всё еще пел, но где и с кем, уже неизвестно.
Дина, бывшая жена саксофониста Аббаса, подарила мне японский календарь с битлами - настоящий, шестьдесят пятого года, память о "Владике", куда её с Аббасом занесла гастрольная жизнь.
Календарь переснял кладбищенский фотограф Сорочинский. В тот вечер он принес и пустил по рукам цветные копии. Хотя особых битломанов в кабацкой касте не водилось. Их придумали потом.
Австралопетик глянул краем глаза. По-моему он толком не знал, кто это такие.
“В армии служил?” - спросил он ни к селу ни к городу нового барабанщика.
“Фигли там делать - вон битлы нигде не служили, и нормально!”
“Так то ж в Англии” - не смутился Австралопетик. - “Кого в той Англии защищать?”
“Как это “кого” - Королеву!” - двусмысленно парировал я, давая понять, что мне не внушает доверия его манерная лояльность.
Это были мои первые и последние слова, адресованные непосредственно Австралопетику, и он мне на них не ответил, потому что в распахнутой двери появился давний завсегдатай "Березок" - летчик, который постоянно носил черные очки, и певец-патриот тут же, по-ноздревски, ринулся ему навстречу, выкая и козыряя.
На видимой мне щеке горел такой же румянец, как за три года до того, при исполнении “Возрождения”.
Через месяц скончался Леонид Ильич.
После долгих и унизительных арендований, ресторанный комплекс “Русь” закрыли, но так и не снесли. Возрождение, которое славил в лучах заходящего солнца Австралопетик, ему явно нне светит.
А тем, кто не посещал это место в лучшие времена, будет трудно вообразить тамошних завсегдатаев, заглянув в его руины.
2012. На фоне развалин заведения, послужившего прототипом "Руси"