Если бы мне кто-нибудь двадцать лет назад сказал, что страшнее всего — не крик, а молчание, я бы не поверила. Я ведь всегда боялась ссор, неловкостей, взглядов со стороны — старалась быть надёжной, ласковой, терпеливой.
Всё для семьи: обеды вовремя, ладные рубашки, порядок на кухне… Мои подруги даже шутили — мол, твоя душа как самовар: сверкает, так и стягивает всех к себе. А вот вышло: кто банка, а кто разбитая чашка — не угадаешь.
Судьба будто водила меня за руку через всякие житейские передряги. С Витей мы познакомились по молодости, в том самом заводском отделе — я пришла устраиваться секретарём, он — инженером.
Такой весь неловкий, высокий, ухо лясно, рубашка в клеточку, глаза застенчивые. Подошёл за справкой, а я аж уронило ручку от растерянности. Тогда и закрутилось: обеды, записки, кино по воскресеньям, мороженое у реки…
Подружка моя Лариса уж вкруг смеялась надо мной — "Виктор тебе носилки за мной вынесет, ты только свистни!" Ларочка была всегда рядом — ей я могла поплакаться, пожаловаться, тайны доверить.
— Ирка, держи хвост пистолетом! Не тебе одной судьба кости кидает.
Свадьбу скромную сыграли — зима, стужа, зато баян, смех, банкет на четверых, счастье в глазах. Через год — Олечка.
Сколько слёз радости и боли помню — первую ночь с ребёнком, когда Витя принес мне чай с черносмородиновым вареньем (сам сварил!), первые шаги по нашему облупленному коридору.
— Ирка, ты главное — старайся всегда слушать. Мужики ведь внутри все ранимые, — наставляла Лариса.
Я слушала, готовила, терпела — и верила, что любовь это ежедневный труд, а не магия.
Годы закрутились, память — как волочёная тесьма: Новый год с катанием на санках, Оля рисует красками, я с Ларисой на кухне, Витя отворачивает банку с вишнёвым соком. Всё вокруг — своё, родное, усталое, иногда шумное, но не чужое.
Да, были и слёзы. С Витей ссорились по пустякам, спорили о деньгах, один раз чуть не разошлись из-за глупой ревности (он тогда по ошибке назвал меня именем одноклассницы!). Но всегда мирились, потому что не хватало друг без друга жизни — скучно даже ругаться в одиночестве.
Бывало, Лариса приедет в гости, устроит мини-вечеринку:
— Девчонки, слушайте! А у меня новость: Серёга мой уволился и теперь варит пиво на дому!
Смех, чай, заговоры, обмен рецептами булочек… Витя всегда поддерживал это бабье царство, подшучивал — мол, к вам в гарем даже зять не решился бы заглянуть.
Но вот идёт время. Дети выросли — Оля уехала учиться, потом замуж, внук, у неё появился, свой мир. Дом из шумного улейка стал чередой времен года: весной — пасха с куличами, летом малиновое варенье, а зимой — поздние вечера под пледом.
Витя в последние годы стал отдаляться: то по работе, то просто усмехнётся, как-то в сторону, а глаза — будто сквозняком выдувает из дома.
— Вить, что с тобой? Почему ты всегда уходишь куда-то мыслями?
— Всё нормально, Ира. Устал просто, работа тяжёлая.
— Так ты отдохни, я тебе ванну наберу, ужин подогрею…
— Не надо ничего, не лезь ко мне! — раздражённо отмахивается.
Я всё чаще ловила себя на том, что разговариваю с телевизором.
Иногда делилась этим с Ларисой:
— Слушай, он как будто и не муж больше, а сосед с чужой квартиры. Глаза чужие, руки холодные, слов не слышит…
Она придвинулась поближе:
— Ир, может, у него проблемы… или…
— Или другая?
— Не гадай, выясняй!
Больше всего я боялась стать женщиной, у которой ничего не осталось, кроме страха и привычки быть нужной. Поэтому цеплялась за любую мелочь.
Пекла сырники (знал бы кто, что уже не лезут мне в горло!), покупала билеты в театры, звала друзей. Даже заикнулась про путешествие — хотя сторожила копейку, чтоб на Ольгу и внука хватало.
— Мам, а ты когда последний раз ездила куда-нибудь одна? — спрашивала Оля.
— Не помню… Все деньги для семьи, как же иначе?
— Иногда надо потратить на себя, мам.
— Не слушай её, — подмигивала Лариса, — я хоть раз уехала одна куда-то? Всё с Серёгой! Только не молчи — так можно и заживо сгнить.
Как-то вечером в прихожей, когда я складывала его пальто, из кармана выпал смятый листик с адресом и женским почерком. Я взяла, прижала к груди и вдруг заплакала, как ребёнок.
Позвонила Ларисе.
— Мне плохо, Ларочка. У него, кажется, правда есть кто-то.
— Не держи в себе. Иди с ним разговаривать! Борись или уходи! Ради себя, а не ради кого-то.
В ту ночь не спала вообще. В три часа легла, смотрела в потолок, вспоминая, как Оля в детстве храпела в кроватке. Нет ничего тяжелее, чем одиночество в собственной спальне.
Утром всё было, как обычно. Но сердце — с комком.
На кухне тёплой уже не казалось.
— Вить, поговори со мной…
Он молчит, в телефоне копается.
— Ты меня ещё любишь?
Он буркнул — что-то про усталость, про возраст. Ни любви, ни ласки.
Пошла к Ларисе:
— Помоги мне — я не вывожу.
Оставила в тот день для себя банку абрикосового варенья. Решила, что хватит спасать трагический фасад. Буду думать о себе.
Но… всё не решалось уйти.
— Мам, а если вы разведётесь? — тихо спросила Оля.
— Не знаю, доченька… я боюсь остаться одна.
— А я боюсь, что ты вот так и исчезнешь — с лицом к телевизору, с чужой обидой на сердце.
С внуком я стала часто гулять, искать радость вне дома.
— Бабушка, а у тебя грустные глаза.
— Бывает. Но пройдёт.
Психолог послал грубую истину:
— Если вы живёте ради чужого счастья, сгорая тут же… Откуда берётся ваш собственный свет?
Сидела после её слов в кафе, пила чай, смотрела на людей: все куда-то спешили, радовались, жили… Я ведь тоже женщина, у меня есть моё право – жить.
Последней каплей стала первая открытка на чужое имя… и новое равнодушие в глазах. Я позвала Ларису, открыла вино и сказала:
— Завтра ухожу.
— Давно пора!
Собирали вещи вместе, смеялись и плакали, как девчонки. Лариса даже устроила "прощальный девичник" у меня — принесли пиццу, выкрасили мне ногти, Оля рассказала, как сама в молодости боялась одиночества, и теперь поняла — иногда надо броситься в эту реку без берега прошлого.
— Мама, теперь у тебя будет не только комната, но и своя жизнь.
Ушла до рассвета. Прошлась по комнате, прижалась к старым одеялам, закрыла дверь. На душе — ветер, но и какое-то освобождение.
В квартире Ларисы первое время ночевала — словно подросток в бегах. Смеялись, пили чай, разгадывали кроссворды ночью.
Вскоре сняла себе небольшой уголок — свой. Долго привыкала, всё казалось не так, но никто не мешал мне слушать своё радио по вечерам, читать лежа, пить кофе без сахарозаменителя.
Оля в гости приводила внука:
— Бабушка, теперь я к тебе на новый Новый год!
— Конечно, родственник!
Лариса учила меня заказывать билеты в театр онлайн, вместе записались в турклуб ("а вдруг надумаем на Байкал?!").
Я стала просыпаться и смотреть в зеркало на своё лицо — уже без старого страха, а с какой-то надеждой.
— Ирка, смотри: ты жива, улыбаешься, — радовалась Лариса.
— А ведь почти сорок лет не жила для себя, правда…
Теперь учусь заново пить чай с мятой и лимоном, покупать себе новые вещи, радоваться встречам с дочкой, получать смс от внука, выгуливать зонт по парку...
Разбилась ли я окончательно? Нет. Осколки прошлой мозаики теперь яркие, я сама собираю себя, заново учусь быть счастливой. Право на это — ни у кого не отнимать, даже у любви, что ушла сквозняком через спину.
— Мам, ты молодец, — говорит Оля обнимая.
— Ты главное — не будь старушкой с задушенной тоской.
— Буду жить, как хочу. Пусть только попробует кто остановить!
Лариса кивает, ржёт, подливает чай:
— Надо жить так, чтобы утром глаза горели, а не просто в брови хмурились!
Спасибо, что были со мной все эти ночи, воспоминания, терзания и слабости. Наверное, теперь я могу поделиться своим секретом — надо разрешить себе быть собой.