Начало:
5
Весной, когда в полку Лосева начались полёты, в военном училище лётчиков под Саратовом тоже просохли аэродромы после сошедших снегов и тоже начались интенсивные полёты. Курсант-выпускник Алексей Русанов летал почти каждый день. А по субботам и воскресеньям бегал на свидания к своей девушке. Если же увольнительной ему не давали, уходил из казармы самовольно. А чтобы старшина эскадрильи не обнаружил его отсутствий, сосед Алексея по кровати клал ему под одеяло скрученную и согнутую в "коленях" шинель, добавляя ещё и свою, и загадочно улыбался. Посмотреть сбоку - спит человек. А человека-то и не было - целовался где-то…
Познакомился Русанов с Ниной ещё зимой, совершенно случайно. Возвращался в тот вечер раньше срока из увольнения в город и остановился у себя в училище возле только что открывшегося катка. В честь радостного события играл духовой оркестр, толпились люди. Вот тут и появились на льду девчонки на новых "снегурочках". Алексей разглядел среди них одну, которая понравилась ему особенно. Сбегал в казарму, выпросил у знакомого курсанта, занимавшегося в секции хоккея, коньки, переоделся в спортивную форму лыжника - и на каток снова.
Светила большая луна, ухали вальсовой медью трубы музыкантов. Тёмной загадочной щёточкой на горизонте виднелся лес, начинавшийся сразу за штабным полем авиагородка, на котором стояли легкомоторные самолёты связи. Всё вокруг казалось волшебным, и в душе Лёшки взыграло что-то собачье-щенячье - чуть не залаял от радости. Нагнал девчонку с крутого поворота, и как самоуверенный сказочный принц - к ней:
- Девушка, хотите Луну?
Надо сказать, что у Алексея была удивительно открытая подкупающая улыбка с ямочками на щеках. В сочетании с бесхитростным характером и голубыми до синевы глазами она делала его простое лицо настолько симпатичным, что все относились к нему заранее с доверием и таким же добродушием, которое исходило и от него самого. Поэтому было не удивительным, что незнакомая девчонка охотно откликнулась на его шутку:
- Давайте, - сказала она.
- А ещё я могу украсть в буфете шампанское.
- Нет уж, гоните Луну! Вы же не вор?
- Курсант. А вы?
- Студентка.
- Меня - можно Лёшкой…
- Нина.
В юности всё легко, всё просто.
- Нина, приглашаю вас через полгода на выпускной бал.
- Ого! Быстро же у вас!..
- Да нет, не быстро: я уже 4 года. А вы на каком?
- На первом. Я сюда на воскресенья приезжаю, из Саратова.
- А кто у вас тут?
- Папа и мама. Папа - тоже военный, как и вы. Он инженер второго полка.
- Майор Аржанов?
- Вы его знаете?
- Знаю.
А дальше всё пошло кувырком. Надо было возвращаться в казарму - вечерняя поверка. Но он всё чего-то тянул, тянул, пока Нина сама не сказала:
- Идите же, а то попадёт!..
- А когда мы увидимся ещё? Давайте, я провожу вас сейчас к вам домой, и пойду…
- Алёша, знаете что… - Лицо у неё стало серьёзным. - Я хочу покататься ещё, не надо меня провожать. И вообще - ничего не надо.
- Почему?
- Так…
- Понятно. Тогда извините… - Он пошёл от неё. Но она остановила:
- Алёша, только не надо обижаться, ладно?
- Ладно, не буду. - Он помахал ей.
На выходе с катка она его догнала.
- Ну, хорошо, провожайте. Здесь 200 метров всего…
Они сняли коньки и пошли от катка на фонари, туда, где темнели корпуса 5-этажных домов. Всё-таки до них было не 200 метров. По дороге туда Алексей, на что-то решившись, глядя себе под ноги, спросил:
- Нина, я вам нравлюсь?
- Немножечко. А вот мама - военных не любит. Особенно наших курсантов. - По голосу - вроде бы улыбнулась, а так не видно в темноте. И зачем-то прибавила с угрожающей интонацией: - Терпеть их не может!
- А вы? - В голосе - не скрываемая надежда, почти уверенность. И голос Нины холодеет, тут же охлаждает:
- Мама говорит - курсантам нельзя верить. И цели настоящей у них нет!
- Ну, это она напрасно. Цель у нас, конечно же, есть.
- Вот мы и пришли. - Нина остановилась и посмотрела на Алексея. "У этого - может, и есть: вон как сказал!.."
- Нина, правда: я вам нравлюсь?
- Вам пора, Алёша.
- Да, надо уже бежать…
Он смотрел ей в глаза. Показалось, что там какое-то ожидание, и тогда он решительно поцеловал её в губы. В ответ последовала резкая, неожиданная пощечина и бегство - Алексей увидел только, как девчонка скрылась в тёмном подъезде.
На поверку он опоздал. Старшина оглядел его, словно преступника, но выговаривать почему-то не стал - лишь молча кивнул на швабру в углу: заранее, прокурор, приготовил. Всё ясно - внеочередная полодрайка. Хорошо хоть без моралей.
Елозил шваброй по мокрому полу и думал: сколько же это километров намыл за всю службу, если терпеливо подсчитать? Выходило, почти до Луны, которую хотел подарить как личную собственность. Вот о чём надо было сказать на катке, прежде чем лезть с поцелуями и задавать идиотские вопросы.
… Прошла неделя. Жизнь шла вроде бы по-прежнему, и не совсем так. Что-то всё-таки изменилось. Нет-нет, да и вспомнится лицо Нины. Из темноты возникают тогда ясные лучистые глаза, пики взметнувшихся, настороженных ресниц, нежные губы. И ресницы и губы почему-то подрагивали. А волосы в свете лампочек на катке были золотисто-пушистые, под вязаной шапочкой…
В общем, на душе у Алексея делалось в такие минуты тоскливо, жалобным становилось лицо и, казалось, что-то дрожало внутри - как ресницы у Нины. А ведь думал, что забудется всё, пройдёт, подумаешь, один раз всего и видел-то! Однако это собачье дрожание внутри не проходило - запомнилась девчонка. Можно, конечно, разыскать, встретить, но с какой мордой подходить к ней? Видно, не судьба.
Кто же может знать свою судьбу? Её не знал даже старшина Серебрый, человек, абсолютно уверенный в том, что завтра, как и 3000 лет назад, как всегда, как в Египте, так и над Римом и Саратовской областью, взойдёт солнце. Причём, над училищем в городе Энгельсе оно взойдёт даже раньше, чем над Каиром, и ровно в 6 будет общий подъём по трубе. Но трубу эту однажды всё же украли, и подъём задержался. Вот тебе и 3000 лет!.. И даже всегда.
Не знал судьбы и Лёшка Русанов. А между тем она уже готовила для него свой новый сюрприз - это ей что повару яичницу бросить на сковородку… Раз, два – и готово.
Лейтенант Гусев, тренер в училище по боксу, повёз своих воспитанников на показательные выступления в Саратов. Прихватил и Русанова с собой, поскольку тот входил в сборную училища. Не столько из-за мощных ударов, сколько из-за удивительной вёрткости на ринге и бесстрашия перед противниками. Короче, судьба уже указала на Лёшку своим перстом. А потом, когда команда переплыла на пароходике-пароме на другую сторону Волги, и он увидел, что они прибыли в спортзал университета, в душе его загорелась надежда: вдруг появится и Нина - придёт посмотреть. Вон сколько афиш везде порасклеено!
Как он жалел после об этом! Свой показательный бой он проиграл, и хотя проиграл не вчистую, по очкам, всё равно не мог уже смотреть в глаза ни тренеру, ни товарищам. Не смел поднять их и на балкон, где сидели университетские болельщики и болельщицы - наверное, там и Нина, видела всё… Положение на этот раз усугублялось ещё и тем, что кроме Алексея, не проиграл больше никто.
Потом в зале убрали ринг и канаты, грянула вальс радиола. Все устремились на танцы, а Лёшка бочком, бочком - и в дверь, в коридор, в тёмный угол. Какие уж теперь танцы! Здесь его место, возле железной батареи. Ещё и фингал под глазом. От обиды пощипывало в носу.
Вот там, в тёмном углу, и нашла Нина Лёшку - видно, толкнула её туда судьба, чтобы дороги опять скрестились.
- Алёша, здравствуйте! - Почему-то Нина шла к нему весёлая, улыбающаяся. Может, радовалась тому, что набили ему морду и здесь, не только после катка. Воскликнула: - Что же это вы?..
Вздрогнул, как от пощечины. А Нина весело продолжала:
- Танцы же!
- А я… плохо танцую…
- Зато здорово боксируете! Я не ожидала…
- Какое там!.. - Он криво усмехнулся. "Жалеет ещё!"
- Да нет же, серьёзно! Гудков - кандидат в мастера, чемпион города в этом весе.
Алексей уставился на Нину с недоверием:
- Как - кандидат? В протоколе - второй разряд, как у меня.
Теперь изумилась она:
- Второй? Нет, вы что-то путаете. У него - все победы были нокаутом. Его же тренирует сам Бочаров! Бочаров простыми боксёрами не занимается.
- Не знаю… - пробормотал Русанов. Но уже не отворачивался от Нины.
Ещё на ринге Алексей почувствовал что-то неладное - уж больно уверенно пошёл на него этот Гудков. И работал чисто, мгновенно. И ещё эта ухмылочка… Правда, когда пару раз остановил его удачными встречными, он свой наступательный пыл поумерил и даже ухмыляться перестал. Но всё равно был техничнее, опытнее. А Лёшка - только вёртче и сильнее физически. Победила, однако, техника.
Нина вывела Лёшку из задумчивости:
- Пойдёмте танцевать.
В зале она доверчиво, как школьница, приподняла руки, и он сделал с нею большой круг. Жизнь показалась не такой уж плохой.
- Ну вот, а говорили, плохо танцуете! - Нина улыбнулась.
Мимо проходил крепыш-тренер.
- Русанов! В 2 ночи - поезд, паром уже не ходит, не опоздай смотри!
Алексей ничего уже не видел, кроме лучистых, сияющих глаз. Наверное, и у него что-то творилось с глазами - Нина тоже не отрывалась от Лёшки. Они без умолку говорили, смеялись, не вдумываясь в смысл сказанного, и всё смотрели, смотрели друг другу в глаза. Судьба манила, играла…
А потом было ещё лучше. Падал лёгкий снежок, сверкали освещённые витрины магазинов на улицах. До крика в душе хотелось жить, любить, куда-то идти, и чтобы всё это не кончалось. Наверное, это и есть счастье, думал Лёшка, когда ничего уже человеку не надо. Только эти вот звёзды над головой, это родное небо и любимая девушка возле плеча. Чтобы на всю дорогу, и пусть этой дороге не будет конца.
Нина поскользнулась и увлекла за собой Лёшку: он упал на неё. Во второй раз она поскользнулась уже нарочно. Барахтаясь в сугробе, они смеялись. А когда Нина упала в третий раз, Лёшка всё понял и тоже пошёл на хитрость:
- Ещё раз упадёшь, последует наказание!
Она упала, и он поцеловал её - сочно, нахально. На этот раз она не ударила, только прислонилась к нему. И Лёшка принялся целовать её губы, щёки, глаза. Это было тоже так ново и неожиданно для него, как счастье, о котором можно потом лишь вспоминать и которое никогда не оценишь и не поймёшь сразу - он понял это только потом. А тогда он лишь спросил Нину:
- Любишь?
- Не знаю…
Растаял белый клубочек дыхания. Растаял шёпот.
- Любишь?
- Не знаю. Я не могла забыть твою улыбку. Ты даже не представляешь, какая она у тебя!..
И снова только поцелуи - лёгкие, сладкие. И какой-то милый бред, поднимающий над землёй - не запомнить, не разобрать.
Потом Лёшка провожал её домой, к общежитию. И опять они целовались, шли медленно. А когда пришли, долго молчали, прижавшись друг к другу. Было уже поздно, тихо, и никого не было. Гасли последние окна в тёплых домах, казалось, умирали сгорающие от любви фонари вдоль улицы. А здесь, возле стены общежития, сыпалась в прямоугольнике жёлтого света от окна снежная пороша с крыши: должно быть, там, на верху, подгулял бродяга ветерок…
Уходить не хотелось. Простоять бы вот так до утра. Но надо идти, ехать - уже второй час…
- Приедешь домой? - тихо спросил Лёшка.
- Когда?
- Завтра.
- Приеду.
- Любишь?
- Не знаю.
- Я - ещё раз, разик… - Он поцеловал её осторожно, потому, что у неё уже болели губы.
- Опоздаешь, Алёша.
- Успею.
Снова лёгкие поцелуи.
- Ой, какая я счастливая! - она закрылась ладонями. - Ещё разик - побегу…
Она подставила губы.
- Любишь?
- Не знаю. У меня так ещё не было.
- Ещё раз…
- Хорошо как!..
- Любишь?
- Наверное…
- Ну, ещё раз… последний…
- Опоздаешь. 20 минут 2-го!
- Любишь?
- Да, да! Беги…
- Побежал.
- Ну, беги же, Алёша!
И Лёшка бежит по пустынным, выбеленным первым снегом, улицам. Над головой иголочками снежной пыли, освещённой слабым фонариком, мерцают звёзды – замерзли, небось, там, дрожат. А Лёшке вот жарко. Гулко стучат по белой и бесконечной мостовой его сапоги. Кажется, что бежит он не по улице, по самому Млечному Пути. Но сколько же ещё вот так бегать, бояться опозданий, патрулей? Когда, наконец, сможет он сам распоряжаться своей судьбой? Неужто жизнь - это бесконечное подчинение? Вспомнились слова отца: "Больше всего на земле обыкновенных дорог - с общей судьбой для граждан, идущих по ним". Даже голос опять слышался: "У нас ведь как, сынок? Идёшь, куда тебя призовут, а не куда хочешь. Вот и живём без интереса. А в основном - бедно. Потому что не люди выбирают себе дороги к счастью, а дороги людей. Сегодня - нужно строить Турксиб. Завтра - Комсомольск-на-Амуре или какой-нибудь канал. Да и не в том беда, что город или канал. Они-то, может, и нужны людям. А то плохо, что на строительство это – загоняют всегда насильно! И на одинаковые должности всех: махать кайлом. Людям такое "равенство", как ты догадываешься, не очень-то выгодно. Получается, что как бы отбивают охоту вообще строить новую жизнь. А без заинтересованности - сам знаешь: хорошей избы не построить, не то, что социализма. Только ты - никому не болтай о таком, понял!.."
Лёшка понял и не болтал. Даже соглашался. Бедно - ладно, раз все так живут. Но хотелось жить интересно. А для этого - отец прав - дорогу надо выбирать себе самому. Не знал только, что собственный выбор дороги означал ещё и выбор трудной судьбы. Слышал, правда, и об этом потом от отца: "Хочешь в жизни сытости, приспосабливайся к начальству. Хочешь честного служения, готовься к тяжёлой судьбе".
А в книгах, которые остались от деда, говорилось, что в дорогу зовёт человека мечта, поиск истины. Вспоминались даже летние вечера в детстве, гляденье из окна на луну. Действительно, летал тогда к своей неясной мечте, как к загоревшейся звезде, неожиданно прочертившей тёмное небо. Вроде бы сходится всё.
А вот Млечный Путь - чья это дорога, для чего? Звёздная? Только для особенных звёзд? Если сравнить с судьбами людей, так это что же - судьба Колумба, Ломоносова, Наполеона? А почему именно они оказались на виду у мира, а не другие?
И опять не знал, что в выборе звёздной дороги участвует не только сама выдающаяся личность, но и волшебник-случай, который вовремя с кем-то интересным сведёт, а других выдающихся - нет; что-то откроет вдруг, а другим - нет или позже; покажет новое направление. А это - уже судьба…
Но если у людей есть судьба, предначертание, то как можно узнать в детстве, кто сидит у окна и смотрит на луну? Будущий Колумб, Ломоносов, Наполеон? Или просто мечтатель? Чью судьбу, когда это нужно человечеству, притягивает к океанскому приливу Луна?.. Куда потащит прилив, к какому берегу? Вдруг на Голгофу?..
Много ещё чего не знал Лёшка. Да и поздно уже выбирать себе дорогу: её выбрала за него военная авиация, призвав на общую службу в ней. Но ведь и Михаил Громов был призван так же. Да и летать Лёшке нравится. Выходит, судьба-случай - пока на его стороне? Но опять как бы донёсся голос отца: "Помни, сынок, падение человека чаще всего начинается с закрывания глаз на правду жизни".
Тут уж, видно, не знал и отец Лёшки, что стремление жить с открытыми глазами, это и есть Голгофа, только внутренняя, в самом человеке - вечная казнь собственной совестью. Вот куда толкал он Лёшку, родного сына своего. А может, это и есть правильный путь для честного человека? Дорога, которая оживает потом в памяти следующих людей и падениями на ней, и подъёмами.
Гулко стучат сапоги. Гулко стучит сердце. Млечному Пути нет конца впереди, и зелёной звезды такси тоже всё нет и не видно нигде. Кончилась лишь снежная завирюха, и на светлое небо выкатилась из-за купола церкви опоздавшая луна. Снег от лунного света везде стал загадочным, золотистым.
Неужели и сегодня суждено опоздать? Тогда опять швабра, мокрые полы до самой луны, а, может быть, и "губа".
О плохом думать не хотелось. Бежит Лёшка, и кажется ему, что он слышит шевеление звёзд над головой, будто это далёкий пчелиный рой. А сапоги стучат. Стучит сердце. И никто во всём белом свете не знает ещё, не догадывается, что это бежит чей-то будущий лётчик, однополчанин. Так уж устроена жизнь - будущее никому не известно. Но - любите человека!
И Лёшка любит всех - заранее. Такое уж у него теперь состояние - первая взрослая любовь. Поэтому и начал он весной оставлять вместо себя "куклу" под одеялом.
С каждым разом встречаться с Ниной становилось Лёшке всё труднее - попадался. Он не говорил ей об этом. А она обижалась, когда не приходил - не знала, что вместо свидания моет полы, а то и сидит на гауптвахте. При встречах начали ссориться. Не ведали мудрой русской пословицы: "Каков характер у человека, такова и его судьба".
Не догадывался Алексей, что и Нина ссорится с ним неспроста. Приезжая к нему из Саратова в будние дни, она должна была придумывать всякие причины для родителей, опаздывала на другой день на занятия, а то и вовсе пропускала их. Кончилось тем, что родители поставили вопрос ребром: или курсант, или университет! Особенно возмущалась мать:
- Что ты в нём, дура, нашла! Человек должен жить с направлением в голове! А этот - всю жизнь будет только свою баранку крутить. А ты - ездить за ним по медвежьим военным углам: их у нас много в стране!
- Мама, прошу тебя, оставь Лёшку в покое! При чём здесь он?
- При том. Вот потеряет зрение или слух - и сразу - никто! Ты хоть об этом - подумала? Или авария…
- Я выбрала человека, а не профессию!
- А ты его знаешь, этого человека? "Выбрала" она! Это он тебя выбрал! Взял, и подвернулся…
- Мам, оставь ты его в покое! Он очень хороший человек. Видела бы ты его улыбку! Душа переворачивается. И глаза - синие, ясные…
Подобные разговоры с матерью стали повторяться всё чаще и не проходили для Нины бесследно. Во время очередной встречи с Алексеем у неё вырвалось:
- Алёша, скажи, ты думаешь дальше учиться? Или всю жизнь только баранку будешь крутить?
- Не знаю. Там видно будет. Сначала надо закончить училище.
- Ты читал рассказ Короленко "Огоньки"? На одну страничку всего, а какая мысль!..
- Читал.
- По-моему, у каждого человека должны быть свои огоньки впереди. А у тебя, мне кажется…
- Я не бакенщик, сам не зажигаю пока. Я - военный.
- Ну вот, с тобой невозможно разговаривать.
- А чем лучше твоя цель? Кончишь университет, и что?
- Буду приносить людям пользу. Разве этого мало?
- А я, по-твоему, буду марсианам служить? Или вот мой отец: он - рабочий. Значит, он для тебя уже второй сорт?
- Я не об этом. Человек не должен останавливаться, должен учиться, расти.
- Ладно, поступлю в академию, дослужусь до генерала.
- Ой, ну не об этом же я!
- А по-моему, об этом. Потому что двигаться вперёд - каждый должен по своей дороге, а не устремляться общей толпой только в институт. Мой отец может дать фору многим инженерам.
- Да не об этом же!..
- Об этом! - заорал и он. - Потому что без таких, как мой отец, как другие рядовые рабочие или колхозники - ты и твоя мать не сможете существовать!
Поссорились.
В следующий раз Нина заявила прямее:
- А если - авария, покалечишься?
- Что же мне теперь, бросить всё - и дёру из авиации?
- Почему бы и нет?
- А кто летать будет? Люди второго сорта? А кто моим старикам будет помогать? Ждали, ждали… Об этом ты подумала? И вообще, бросать дело на полдороги - разве разумно?
- Ой, ну ты всё как-то заземляешь. Я тебе о призвании, а ты…
- Что - я? У меня это призвание - есть: я люблю летать! А вот что любишь ты, ещё не известно. Похоже - своё благополучие. Но обставить это стараешься высокими словами о служении людям.
Поссорились снова.
Видимо, она чувствовала себя виноватой. Он – уже служил людям. Она же - только собиралась. Через неделю она позвонила ему в казарму.
- Алёша, здравствуй, это - я, я! - торопилась она. - Я соскучилась по тебе, а ты не приходишь и не приходишь.
- Так ты же тогда…
- Да сгоряча я это. Я не хотела тебя обидеть. Я соскучилась, Алёшка! И хочу тебя видеть, вредного. Придёшь? - В голосе были слёзы.
- Когда? - обрадовался он.
- Вечером. Алёша, вредина, я же люблю тебя!
- Я тебя тоже. На наше место, да?
- Нет, приходи к нам домой, понял?
- Как домой? Не понял: зачем?
- Ну, должна же я когда-то познакомить тебя с моими. Я всё маме рассказала!
- Что всё?
- Что ты - очень умный. Что мы хотим пожениться, и вообще всё, понимаешь? Она хочет тебя видеть.
- А ты? Смотрины, что ли?
- Алёшка-а!..
- Ладно, приду. Давай кончать, а то тут…
Весь день Алексей готовился к встрече. Гладил свой курсантский френч, драил пуговицы. Даже отпросился на этот раз у старшины, угрюмого сверхсрочника-службиста:
- Товарищ старшина, разрешите обратиться?
- Дывы! Цэ ты, Русанов? - изумился тот неожиданной дисциплинированностью, казалось, неисправимого курсанта. - Слухаю тэбэ, звэртайся.
- Разрешите мне, согласно уставу, раздел "стихийные бедствия", отпуск на один вечер. Нужно сделать предложение дочери майора Аржанова в присутствии её родителей.
- Бачу по глазах - нэ брэшэш, - согласился сверхсрочник, подозрительно оглядывая Русанова с головы до ног. - Хм, прычепурывся! Тилькы ж в устави, по-моему, щось нэ так сказано, га?
- Как это не так? Я устав знаю, товарищ старшина, - нагло стоял на своём Русанов и смотрел при этом в глаза старшины преданно и ясно. - Что же мне, опять в "самоволку"?
- Та ни, ты мэни бакы нэ заливай! - остановил старшина. - То краткосрочный отпуск при стихийных бедствиях. Когда з выездом до родины, то так. А тут – щось инше, запамьятав, холера його матэри. Ну, та нэ у цёму справа: цэ дило сурьёзнэ тэж. Отпускаю! Та дывысь же мэни там!.. - Старшина поднёс Алексею кулак.
… Русанова в доме Аржановых ждали. Но всё обернулось не так, как Алексей предполагал. Встреча началась вроде бы чинно, благородно - поговорили, попили чаю. Алексей держался хотя и скованно, но дураком не казался, скорее напротив. И всё-таки, уходя, он почувствовал, мать Нины смотрит на него с неприязнью. Откуда же было знать, что не понравился ей с первого взгляда - у женщин это бывает. "Смазливый"! – решила она, увидев его улыбку и синие глаза под тёмными бровями. Она твёрдо знала, просто была убеждена – таким верить нельзя. Что с того, что глаза ясные? Это по молодости, потом ясность исчезнет.
Всё это Алексей узнал от Нины потом, сама рассказала. А в тот вечер не спас положения и вернувшийся с работы майор Аржанов, человек добродушный и проницательный.
- Что, уже уходите? - спросил он, знакомясь с Алексеем возле двери.
Можно было бы остаться, но Алексей, почувствовавший неприязнь хозяйки, оставаться не захотел, сказал, что время его истекает и показал на часы.
- Жаль, - произнёс отец Нины, оправдываясь, - у нас было партийное собрание, затянулось. Оставайтесь, а? Я вашему старшине позвоню. Если уже ушёл, могу дежурному…
- Да нет, спасибо! – решительно отказался Алексей. - Надо идти. - Отдав честь, он вышел, закрыл за собой дверь и начал спускаться по ступенькам вниз.
Когда Алексей был уже на втором этаже, вверху хлопнула дверь, и торопливо застучали дробные гулкие каблучки. Алексей догадался: "Нина!" И действительно, она догнала его на первом этаже.
- Алёша, постой!..
Запыхавшаяся, она принялась рассказывать:
- Папе ты понравился. Сказал про тебя: "Открытый парень! И симпатичный". А мама ему: "Ну и что? С лица воду не пить…" Я дальше слушать их не стала – за тобой… Вижу ведь: обиженным ушёл! Но я-то при чём?..
Лампочки в подъезде не было, разговаривать в темноте не хотелось - да вроде и не о чем, стали целоваться. Нина чувствовала себя виноватой, он её утешал, как мог. И, наконец, взглянув на часы, устало произнёс:
- Ну, мне пора…
Она повисла у него на шее, долго смотрела в темноте ему в глаза, потом торопливо поцеловала и расплакалась.
Уходил Алексей с тяжёлым чувством, будто знал - больше не увидит её здесь. В казарме его поджидал старшина, собравшийся уходить домой. Потому и спросил без проволочек:
- Ну, то як? - И посмотрел в хмурое лицо Русанова встревожено.
- Отказали, - брякнул Алексей.
- Як цэ так? - Впервые старшина сверхсрочной службы Серебрый смотрел на своего строптивого курсанта с сочувствием.
- Образованием не подхожу.
- Дывы! - изумился Серебрый. - Та що цэ им - старый режим, чи що? А скилькы ж в тэбэ классив?
- 9.
- Дывы! От зазналыся. В мэнэ - 6, и ничё, живу. Та ты нэ жалкуй, хлопче, нэ пэрэживай дужэ. Никуды вона, якщо любыть, нэ пидэ! От холера його матэри!
- Вот такие пироги, товарищ старшина.
- Нэ жалкуй, хлопче, нэ жалкуй! Лягай спочиваты. Ты - лягай, лягай, - сокрушённо говорил старшина, не зная, чем Русанова утешить. Ему было уже за 30, он как-то неловко, виновато ушёл.
Он ушёл, а Русанову и впрямь стало жалко себя. Ему уже не казалось, что зря наплёл старшине про отказ. Ведь действительно, мать Нины - против. Правда, старшина оказался вдруг на его стороне, можно было и не городить огород, но так уж сложились у них отношения: 4 года изводит он старого служаку своими выходками за его ретивость по службе. Очевидно, сработал "рефлекс" и на этот раз - по инерции: не говорить этому человеку правды, никогда.
Впрочем, Русанов долго своей совестью не угрызался. Получилось так, что старшину он как бы и не обманул про отказ - всё оказалось правдой. На очередное свидание Нина к нему не пришла. Не пришла она и в другой раз и не ответила на письмо. Позвонил в воскресенье домой - не подошла, трубку сняла мать: "Её нет дома!" Голос был раздражённым, всё стало понятным без объяснений.
С тех пор Алексей начал покуривать, забросил своё увлечение боксом и молча страдал, надеясь в тайне, что страдает и Нина, и они ещё помирятся. Приближались выпускные экзамены, бал, и Алексей утешал себя этим.
Но вот и экзамены позади, выпускники ждали приказа о присвоении им офицерского звания. Жили они теперь вольно, могли ходить в город в штатских костюмах, чтобы не привлекать к себе патрулей и не выписывать каждый день "увольнительных".
Алексей никуда не ходил. А когда объявили, наконец, приказ, что все они уже лейтенанты, написал Нине письмо и вложил в него пригласительный билет на выпускной бал. Но на бал она не пришла.
Не пришла она и после письма, в котором Алексей ей сообщал, что уезжает, и крупно вывел дату отъезда и время отплытия парохода-парома. Всё было кончено.
Провожать Русанова пришли только товарищи по училищу - Генка Ракитин, Федя Гринченко, Трошка Ткачёв, другие ребята. Они были ещё курсантами, их выпуск - только через полгода. Друзья пришли провожать, а ему ещё не верилось, что для него тут всё уже позади, всё в прошлом. Не радовало, что в последний раз стоит на пристани надоевшего заштатного города, пьёт пиво, свободен. Сейчас подойдёт паром и перевезёт его на ту сторону Волги - в белый свет, в неведомую офицерскую вольницу. Ну, что ему здесь?.. Вон и ребята понимают, шутят, смеются:
- Лёшка! Патрули теперь не будут привязываться и требовать увольнительную. Топай в любое кино, в ресторан, ночуй, где захочешь!
А Лёшка вертит головой, всматривается в спешащих к парому девчонок. Неужели не придёт?.. Неужто же не было ничего!..
Значит, не было. Лёшка прощается с друзьями, с девчонками друзей, проходит последним на паром, и вот ему уже машут. Никто не жалеет, даже завидуют. А Лёшке себя жаль - будто не от берега удаляется, а что-то отрывает от своей души.
Лёшка тоже машет. Такой компот, ничего не поделаешь - расставаться надо с улыбкой. И он машет рукой, машет, но машет вообще - всем. А в душе одинок: нет на берегу той, которая ждала бы его. Значит, действительно берег этот отодвигается уже в прошлое, и его надо забыть. Скверно устроена жизнь.
Чтобы не тосковать об этом прошлом, Лёшка настраивает себя на будущее. Не пришла, и не надо. Переживём. За 4 года курсантской житухи разве мало пришлось повидать плохого, а ничего, не бились же головой. Было хорошее, было плохое. Плохого, конечно, больше, особенно в первые послевоенные годы. Но плохое забывается быстро, Лёшка это знает и старается думать о будущем - какое оно? Сколько поставит на его пути людей, встреч и всего остального? Первые страницы жизни судьба уже перевернула, интересно, кто будет следующим человеком, с которым она сведёт и удивит?..
В Саратове Алексей узнал на вокзале, что его поезд на Баку уже ушёл, а следующий будет только через сутки. Тогда вышел на площадь, сел в трамвай и поехал назад, к речному порту, чтобы вернуться ночевать в училище. Почему-то не додумался, что как офицер он может остановиться в любой гостинице - должно быть, ещё не привык к тому, что теперь он свободный человек.
В порту он вдруг передумал: "А что, если не томиться ожиданием и поездкой снова в Энгельс, отвечать на расспросы – уехал ведь, распрощался, зачем прощаться ещё раз! - а сесть, здесь вот, на пароход – и по Волге до самой Астрахани. А там - морем, до Баку!"
В Баку был штаб Воздушной Армии, в которую ехал служить Алексей. Там ему должны вручить направление в дивизию. Где находилась эта дивизия, он ещё не знал - ответит судьба в лице отдела кадров. И он направился к кассам, ещё не зная, что первая встреча в новой жизни уже его ждёт и запомнится на долгие годы.
- Кто последний на Астрахань? - спросил Русанов возле кассы с толпой людей.
В очереди рассмеялись. Мужчина с рюкзаком объяснил:
- Придётся тебе погулять, лейтенант. На Астрахань касса откроется не скоро: пароход прибудет только в 3 часа ночи.
Мимо проходил какой-то речник в бушлате и сапогах. Остановился, хрипло спросил:
- Тебе, что ли, в Астрахань, летун?
- Да вот… говорят, в 3 часа ночи.
- Задача. Что мне с тобой делать? Ладно, топай на мою посудину: "Степан Кольчугин" называется. Чего те ждать, я тоже иду на Астрахань. С грузом. Скажешь, Самсон Иваныч прислал. Там, на борту, знают, что к чему. Пусть боцман те кубрик мой даст. А мне ещё… - капитан щёлкнул пальцем по горлу, - заправиться надо. – Он отвернулся от Алексея и, бухая по деревянному настилу тяжёлыми сапогами, удалился.
Фамилия у капитана была, как треск доски, грубая, резкая - Хряпов. Самсон Иванович. Запомнился Алексею и он сам - пожилой, ещё крепкий, с дублёным от ветра и солнца лицом. Этакий морской волк с широченными плечами и валкой походкой. Как и положено коренастому волку, он не расставался с трубкой в зубах.
Плыли на его грузовом пароходике без приключений, скучно и однообразно. Устроившись на корме, Алексей смотрел вниз, на бурлящую от винта воду и пенный след, убегавший назад. Вода текла, текла. И всё время провожали пароход писклявые белые чайки с косыми тонкими крыльями. Выпукло надуваясь на ветру, они, казалось, то стояли на месте, то их сносило в сторону, и там они, накреняясь в воздухе парусами, пищали так, будто оставляли за собой родину.
От гляденья на воду делалось тоскливо. Русанов думал об оставшихся в училище ребятах, об уехавших. Разлетелись! Сколько вместе каши съедено, сколько полов перемыто, сижено на "губе", а теперь вот - один. И с проездными документами не представлял, как теперь быть? Станция отправления - Саратов, назначения - Баку. А он своего "требования" в Саратове не предъявлял, потому что на пароходе плыл, за 5 бутылок водки, как оговорил условия капитан. Ну, водкой платить Алексей не собирался, конечно, отдал деньгами - водку себе купит капитан сам. А вот, как быть с железнодорожным "требованием" на бесплатный проезд до Баку? Может, дадут по этому требованию в Астрахани "морской" билет? Ну, а нет - беда не велика, купит за свои деньги, их у Алексея было сейчас много: за 2 месяца по офицерской должности лётчика, да подъёмные на дорогу! Столько денег у него никогда в жизни не водилось. "Проездные" выбросит, только и дела.
Течёт вода, убегает. И всё дальше и дальше отодвигается от Алексея то, что было - оно уже прошлое.
Отец учил, надо всегда и везде быть естественным, не изображать из себя того, чего в тебе нет, и никогда не было. Тогда люди тебя примут. Как надо жить, в чём правда, Лёшка ещё не знал, и теперь думал над этим.
Вода к вечеру стала розовой, ровной и не было ей конца. Небо на западе после захода солнца пламенело так, будто великое светило выдало за горизонтом свою последнюю плавку и улеглось отдыхать.
Чтобы не думать о Нине, Алексей опять стал думать об отце, матери. Как они там? Небось, обрадовались, когда получили телеграмму, что закончил училище и стал лейтенантом. Особенно рад, наверное, отец. Мать боялась, что Лёшка летает - писала об этом.
Алексей представил себе далёкую Киргизию, сахарный завод возле железнодорожной станции Кара-Балты, где работал отец, высокие горы невдалеке с ледниковыми вершинами и выгоревшие от солнца поля в долине. Вспомнил, как собирал мальчишкой пшеничные колоски на этих полях во время войны, чтобы не умереть с голода. Много чего вспомнилось, пока смотрел на воду…
За Балашовом на какой-то пристани на борт взошла молодая женщина, одетая по-деревенски. Волосы у неё были плоские, дегтярные, будто прилипшие к черепу. В руках она держала небольшой узелок и кошёлку. Привёл её с берега Самсон Иванович и, тут же, зачем-то переселил Лёшку в кубрик боцмана, а свой кубрик закрыл на ключ.
На другой день, особенно к вечеру, Алексей совсем приуныл от скуки и однообразия. Волга вниз от Саратова была только поначалу с садами и деревьями на берегах, а потом, особенно после Сталинграда, берега потянулись с обеих сторон голые, плоские - ни деревца нигде, ни одной зелёной травинки. Сплошное уныние и серость. До самой Астрахани так будет, сказал капитан.
Поспав в кубрике, Алексей опять вышел на палубу. Сгущались сумерки, и вместе с наступлением темноты менялась и Волга. На берегах зазолотились вдали огни. Зажглись огни и на самой реке - красные, белые. Бакены! Вылупился молодой месяц на ещё светлом, зеленоватом небе, и зажглась над рекой первая яркая звезда. Потом звёзд стало больше, и небо постепенно начало разгораться сплошным звёздным жаром. Всё вокруг сделалось таинственным, призрачным - сонно чмокало, стонало лягушками, неожиданно всплескивалось, вскрикивало невидимыми чайками.
Облокотившись о поручень на борту, Алексей смотрел вперёд. Пароход то подваливал близко к берегу, следуя огням бакенов, то отваливал, раскатываясь гудком по реке, когда появлялся из темноты встречный, с огнями на мачте. Через полчаса, далеко впереди, выставился, словно баржа, большой тёмный остров, и пароходик капитана, выкатываясь от берега на посветлевшую воду - возле берега таилась тень - начал медленно огибать этот остров, чтобы не наскочить на мель.
Вывел Алексея из раздумья жалобно-просительный, но почему-то сдерживаемый женский голос:
- Не надо!.. Ну, пустите же!..
На корме, возле бухты канатов, тискал новую пассажирку Самсон Иванович. Хрипел:
- Идём ко мне, в каюту! Што ж я тя, так, што ли, везу, за спасибо? Иль убудет тя? Да тише ты, стерва, не рвись, не ори!..
Алексей кашлянул и подошёл поближе. Самсон Иванович разнял свои клешни-руки, и женщина, обрадованная появлением военного, убежала. Алексей неловко пробормотал:
- Нехорошо, товарищ капитан! Пожилой человек, и такое…
К удивлению Русанова капитан не смутился и даже не разозлился на него, а проговорил просто так, скорее с назиданием:
- Молод ты ещё, сынок, учить других, жизни не знаешь. А в ней - запомни! - всё просто, как огурец: все деревья - дрова, а всякая еда - закуска! И не надо усложнять.
- Как это? – не понял Алексей.
- А так: все мы – рабы перед теми, кто над нами. Жить надо тихо, в покорности. Сами себе путь выбрали ещё в 17-м. Стало быть, добровольцы. - Повернувшись к Алексею спиной, капитан пошёл прочь - грузный, крепкий, непоколебимый. Русанову запомнился его расстёгнутый бушлат, полосатая тельняшка под ним, огромные речные сапоги и фуражка со сползающим вниз "крабом". А ведь ещё вчера он Алексею нравился, казался воплощением моряка. И 2 матроса и боцман слушались его беспрекословно. А он только попыхивал своей трубкой, глядя на мир глазами-щёлочками, прорезавшимися сквозь пьяную опухоль на оплывшем, почти безбровом, морщинистом лице кирпичного цвета.
Месяц куда-то скрылся. Пропали в наступившей темноте и звёзды. С неба стало накрапывать, и Алексей пошёл в кубрик.
Близко перед рассветом дождь окреп и заплясал по реке по-настоящему. Алексей проснулся от его полосканья на палубе и, прислушиваясь, вздохнул. Не хотелось видеть ни палубы, ни берегов, ни людей на них. Там - "жизнь", которой он не знал и почему-то не хотел теперь знать.
6
Возле командного пункта, с которого руководил полётами Лосев, остановилась серая "Победа". Из неё вышел высокий худой генерал с голубыми лампасами на прямых брюках и направился к Лосеву на КП.
По аэродрому будто ветерок побежал:
- Генерал приехал!..
- Командир дивизии!..
Солдаты и офицеры оправляли на себе ремни, гимнастёрки и спешили укрыться на стоянке самолётов, кто где мог. Если на аэродроме большое начальство, лучше на глаза ему не попадаться, эту армейскую истину знали все, а потому и придерживались старого и мудрого правила - держись от начальства подальше, и Бог тебя сохранит от его опаляющего гнева. Пусто стало везде, тихо.
И вдруг со стороны невысоких западных гор послышался мощный рёв моторов. Прямо на гарнизон, перейдя на бреющий полёт, неслась, распластав крылья, целая эскадрилья бомбардировщиков. Самолёты шли таким плотным строем, что, казалось, сцепились стальными крыльями.
- Это кто же такое выделывает?! - грозно спросил генерал у командира полка.
- Сергей Сергеича работа, чья же ещё, - буркнул Лосев. - Из отдела перелётов сообщили - ждать его эскадрилью из командировки к вечеру, а он - уже тут! Полчаса назад связывался по радио из-за Большого Кавказа: какие у нас погодные условия? И сразу же отключился.
- У вас ни на земле нет порядка, ни в воздухе! Видите, что делается?! - Генерал выругался. - Ну ладно же, возьмусь я за вас!..
Прилетевшая девятка резко перешла в набор, и самолёты, набрав 600 метров, начали круто отваливать влево и вниз один за другим. Отвалы были отвесные, лихие.
Когда эскадрилья по одному приземлилась и зарулила на стоянку, к командиру дивизии был вызван по радио её ведущий - на доклад. На КП поднялся кругленький толстячок, маленький и чёрный, как жук. Остановившись перед генералом, он бодро доложил о прибытии и, уставившись на высокое начальство снизу вверх маленькими заплывшими глазками-угольками, ничем не напоминал лётчика - конюх из захудалой артели с "крабом" на фуражке. Вот на этого простодушного "мужичка" комдив и набросился, как голодный волк на овцу:
- Вы что, Петров, рехнулись?! Кто разрешил напрямую перелетать через хребет! Все ходят в облёт, через Баку, а вас - общий порядок не касается, да?!
- Товарищ генерал, так бензину же сколько сэкономили! Времени, моторесурсу! А каким строем пришли!..
Как лётчик Сергей Сергеевич Петров или "эСэС" был известен на всю дивизию. Начал он летать чуть ли не с самого зарождения большой авиации, прошёл всю Отечественную, 2 раза горел, 7 раз садился на вынужденную, налетал почти 5 тысяч часов и носил в праздники столько орденов и медалей, что они не умещались у него даже на животе - польский серебряный крест он пришпиливал внизу на конец полы кителя, так и болтался он там, едва не доставая левой коленки. Была у Петрова и другая кличка - "Дед", хотя ему не исполнилось ещё и 50-ти. Горящую папиросу он, казалось, не вынимал изо рта, без дыма и окурка в зубах его невозможно было представить. "Дед" был глуховат, как все колхозные деды, но не от старости, а от долгой службы при грохоте моторов. Если он разговаривал с кем, то часто переспрашивал: "Ась?" - и приставлял ладонь к правому уху.
В полку "Деда" любили все, кроме Лосева. Лосев относился к майору Петрову сложно. Майор, как и некоторые другие фронтовики, пережившие на войне слишком много, любил выпить, был по существу малограмотен и казался новому командиру полка примитивным неандертальцем. За что "Деда" любили другие, не понимал, отказывался понимать. А тут ещё такое возвращение из командировки.
От вылезавших из кабин лётчиков Петрова все уже знали: от Ростова им надо было лететь в обход Большого Кавказа, с посадкой в Баку. Девятка уже пошла вдоль хребта на восток, когда на траверзе Орджоникидзе "Дед" вдруг подал команду:
- Орлы, за мной! - И развернул свою машину на неприютные хребты.
- 50-й, 50-й! - заблажил по рации командир первого звена Андрей Гусак. - Орлы-то орлы, а кислорода в баллонах - нет! Через горы не планировалось…
- Андрей, это ты, што ли? Забыл, как на фронте летали, ёж тебя ешь!? – огрызнулся "Дед", уверенный в своих орлах. Привычно переспросил: - Ась?
Лётчики у "Деда" и впрямь были орлами. Все до единого холостяки, народ тёртый, бывалый. "Дед" ещё на фронте хлебнул с ними лиха. То красивую официантку с чужого аэродрома украдут и привезут за 500 километров по воздуху на боевом самолёте (куда её девать потом, не отправлять же!), то силком "прихватят" с собой полкового врача на воздушную разведку - чтобы натерпелся эскулап воздушного страха и стал добрее на земле: "А чего он спирту, собака, не даёт!.." И всё это с шуточками, песнями.
А пели - тоже хорошо: с чувством, со слезой. За эти песни "Дед" прощал многое - сам выгораживал лётчиков перед грозным начальством, принимая их вину нередко на себя. В общем, на земле с "орлами" приходилось ему нелегко. Но в воздухе они ещё ни разу не подвели его. Вот и перед Большим Кавказом, осердившись на сомнения Гусака, "Дед" начал кураж по радио:
- Кривоногов, запевай!
Смеясь, взмывая над горами душой и телом, лётчики нажали на кнопки передатчиков, запели. "Деда" прошибло в кабине слезой:
- Молодцы, орлы! Спасибо! - благодарил он, крутясь на сиденье, оглядывая строй.
Перевалили через хребты Большого Кавказа, пошли на снижение. Заложило сразу в ушах, зашипел за кабинами воздух - нёс на себе, пружиня, целую эскадрилью распластанных крыльев и звёзд над горными селениями и деревнями. Никто и не заметил кислородного голодания, такой был душевный подъём. А "Дед" уже новую команду даёт, после того, как переговорил с Лосевым об условиях посадки:
- Сомкнуть строй плотнее! Аэродром впереди: покланяемся!..
И покланялись. Стоит теперь "Дед" перед генералом навытяжку и слушает, как тот ему чистит мозги. Даже не понимает, балда, какое тяжкое нарушение совершил. Ведь в кабинах радистов находились и техники - не то что без кислорода, без парашютов! Откажи у лётчика мотор, и пришлось бы выходить из гор по ущельям, как в песне: на честном слове и на одном крыле, и ещё неизвестно, чем могло бы всё это кончиться.
- 5 суток домашнего! - выкрикнул генерал.
Да, перед ним был прославленный, заслуженный лётчик. Но лётчик этот был от других, ушедших времён, когда авиация ещё только выковывала свои традиции, и потому в ней не было строгих порядков, положений, инструкций. Он пронёс с собою это старое через все годы и, видимо, не мог с ним расстаться. Вот почему унижал "старика" генерал. Все новые инструкции в авиации родила сама жизнь и кровь разбившихся лётчиков. Наверное, поэтому и не взошёл "Дед" в большое начальство сам - дальше комэска не пустили. Комдив понимал это и применил к старому авиатору только самую малую меру.
- Вы хоть понимаете, какой пример подаёте?!
- Пример фронтовой находчивости, товарищ генерал, отличной техники пилотирования и уверенности в своих лётчиках!
- Пример головотяпства и невыполнения приказов! - закричал генерал на Петрова, топая ногами от возмущения. - Пример неоправданного риска! Войны 5 лет уже нет! А если бы кто столкнулся в вашем строю? Или мотор над горами… Эти смерти были бы на вашей совести, Петров! Вы об этом подумали?!
- В моей эскадрилье даже на войне потерь не было, товарищ генерал, - тихо возразил Петров, наливаясь краской, глядя себе под коротенькие ноги. И добавил, словно генерал не верил ему: - Это записано в моём личном деле. Награждали меня на фронте за то, что я девятку с толком водил.
Генерал заорал так, что, казалось, развяжется пупок на животе:
- Мо-лчать, когда старшие разговаривают! Не одумаешься, пойдёшь в запас, понял!
- Слушаюсь, товарищ генерал! Разрешите идти?
- Иди! И подумай на досуге как следует обо всём!..
Петров побагровел, отдал генералу честь и, круто повернувшись, пошёл с КП к своим лётчикам, торопливо закуривая на ходу. А когда подошёл, увидел тревожно- выжидательные глаза. Высасывая окурок до конца, помолчал, потом поднял голову и неожиданно бодро сказал:
- Повиражили малость на не согласиях, и 5 суток домашнего. А всё-таки хорошо мы покланялись, спасибо, ребята!
7
Полной противоположностью Петрова был в полку командир четвёртой эскадрильи майор Сикорский. Этого все звали "Паном" и не любили - ни подчинённые, ни начальство. "Паном" окрестили не за польскую фамилию - за спесь, за хамские замашки.
Майору уже под 40, и тоже маленький, кривоногий. Лицо неприятное - бульдожье, с резкими глубокими складками у рта. И нервничал "Пан", как бульдог, рвущийся на ошейнике. Ругань была всегда отрывистой, хриплой - и вправду, собачий лай.
А стрижётся "Пан", как его дети - под бокс. На лбу - реденькая соломенная чёлочка, а бугристый бульдожий затылок - весь оголён. И глаза удивительные по своей редкости - огуречный рассол с белой мутью. Но когда "Пан" приходит в собачье неистовство, наливаются ещё и кровью.
Отечественную войну Сикорский пролетал в тихой ночной эскадрилье - на "кукурузниках". Но был там комэском и как командир такого ранга получил орден Александра Невского в конце войны, хотя сам ничем особенно и не рисковал.
Летать на бомбардировщике "Пан" научился уже после войны, но до сих пор летает неуверенно - поздно было переучиваться для его 40 лет. Поэтому эскадрилья "Пана" часто рассыпается в воздухе из-за его неумелых манёвров и возвращается на аэродром не боевой единицей, а отдельными звеньями. На разборе полётов "Пан" захлёбывается в ярости и корит лётчиков, а у тех появляется желание придушить такого "командира" или выбросить в окно, чтобы не "гавкал".
Самолюбив "Пан" и жесток. А перед начальством - оловянный солдатик. Вот и на этот раз, узнав, что в полку находится генерал, стал проявлять необузданное рвение к службе. Выстроил свою эскадрилью у всех на виду, и ну, распекать лётчиков на все лады:
- Разболтались, товарищи офицеры! В тумбочки к солдатам по неделям не заглядываете! А там - грязь, портянки!
Мимо проходил Лосев с "застенчивым" замполитом. Скосил "Пан" мутный служивый глаз – начальство слушает! - наддал:
- Вы кому служите?! Себе - или Родине? Придёт осенью период аттестаций - что мне вам писать? Характеристики, чтобы и в порядочную тюрьму не приняли? Карьеру вам портить? Могу, если хотите! Нянчиться не будем. Горбатыми у меня будете ходить! Партия требует…
Разгневанный Лосев так и рванулся назад, к строю: лицо белое, глаза - точечками. Увидев его, "Пан" выкрикнул подрезанным голосом, дав "петуха":
- Товарищи о-фи-церы-ы!.. - И приложив руку к фуражке, пошёл печатать шаги "гусем".
- Вольно-о! От-ста-авить! - дал Лосев "Пану" команду и впился взглядом в его бульдожье лицо. - Сикорский! Так что требует партия?! Делать офицеров гор-рбатыми?
- Виноват, товарищ командир, - подавился словами "Пан".
- Карьеру портить?! Чтобы офицеры служили не за совесть, а за страх?
- Виноват, товарищ подполковник, - повторил "Пан", как заводной болванчик.
- А теперь запомните, Сикорский, сами! Вы – ведёте себя не по-офицерски. И я вас за это раньше сделаю горбатым, поняли? Потом - выпрямлю, и ещё раз сделаю горбатым! Понятно я говорю?
- Так точно, понятно, товарищ подполковник.
- Если вы… ещё хоть раз… позволите себе… разговаривать с офицерами подобным образом…
- Я тоже… старший офицер, товарищ подполковник! Однако же вы со мной…
- Вы - молоток, Сикорский! И я не пощажу вашего самолюбия, как и сейчас, если вы не научитесь щадить его у других. В следующий раз - я сделаю вас краснее солнца! А потом - белее снега! Запомнили?!.
Сикорский, сначала покраснев, а потом мертвея лицом, молчал. Тогда Лосев поманил его к себе пальцем:
- А теперь - хочу вам ещё на ушко, совет…
В строю все замерли. Глаза Лосева светились яростным, жестоким умом. Стало смертельно тихо. И в этой тишине раздался чёткий суфлёрский шёпот:
- У-во-льнялись бы вы, Сикорский. Командиры в авиации… должны быть людьми - очень умными. А вы - человек умный… не очень. Кнут любите. Вам бы куда в сельское хозяйство… чтобы при животных… - Лосев утёрся белоснежным платочком и, не слушая, что "Пан" скажет, пошёл прочь.
Были у Лосева на примете и другие кандидаты на демобилизацию. Чтобы спасти здоровье полка, он готов был на самые крутые меры. Знал об этом и чувствовал всем нутром заместитель "Пана", капитан Маслов. Чтобы не угодить в дисциплинарный капкан Лосева, он затаился.
Обычно Маслов молчалив, как глухонемой в одиночестве. Говорить он начинает только, когда выпьет или вынудит его к тому обстановка. Все думают, что он глуп и молчит, чтобы скрыть этот изъян. Но тогда, выходит, что не так уж и глуп…
Высоченный, грузный от выпивок, Маслов, к удивлению начальника физической подготовки полка, лучше всех играет в волейбол. Он так бьёт своей лапищей по мячу, что сбоку кажется, будто выстреливают из пушки. Поэтому проведение занятий в эскадрилье по физподготовке всегда поручается только ему. А физподготовка у Маслова - это всегда волейбол.
Играют, как правило, лётчики против штурманов. После первых же ударов по мячу Маслов преображается:
- Коля! - кричит он штурману на той стороне. - Сними Гришку с тормозов! Не видишь - застыл на ручном…
Коля, конечно, немедленно откликается:
- А у него нервная система разорвана. Надо "проводку прозванивать"…
Маслов счастлив: родная стихия, юмор. Но юмор у него только казарменный, тупой. И через слово - "мать" или "лядь". Такой лексикон - укороченный. Потому что нормальные слова он давно забыл, как и родную мать, о которой не вспоминает, даже когда произносит это слово - оно для него стало абстракцией. Но каждый раз ржёт жеребцом и просит своего техника повторить ему байку, как можно обходиться в авиации одним только словом: "Эй, ты, уй! Возьми вон ту уйню и науйни вот по этой уйне. И можешь идти на уй!" Одним словом, жизнерадостный человек.
Игра в волейбол у Маслова заканчивалась часто (до приезда Лосева в полк) дружеской выпивкой за счёт побеждённых. А так как Маслов был отличным забойщиком, то почти всегда сидел в команде победителей и пил за счёт "репараций" с побеждённой стороны. Играли, короче, "под интерес".
Во время "приёма внутрь" большой мясистый нос Маслова набухал красно-синими прожилками, становился похожим на лиловую сливу и выдавал в нём человека, пьющего давно и безнадёжно. Да это бы ещё ничего, здоровья у Маслова - на двоих, но от выпивок портился у него характер: после "испотребления" капитан делался похожим на грозного быка, шумно выдыхающего гнев на пыль во время корриды. Так его и прозвали в полку - "Бык". Но в грозные эти минуты старались держаться подальше от его лапы - родная голова не чужой волейбольный мяч.
Свои мечты Маслов дальше выпивок и получения очередного звания не простирал. В прошлом техник, он переучился в 43-м на лётчика, и смело, отлично летал. Но "майора" ему не присваивали, хоть тресни - для этого ему надо было стать комэском. Однако грамоту он забыл начисто, из книг читал только устав караульной службы перед заступлениями на дежурство, а какой же это руководитель, если ни "бэ, ни мэ" в голове? Правда, "бэ" у него было хоть отбавляй, а вот вместо "мэ" выскакивало всегда только "ма". Так что мечта о майорской звезде на погон так и оставалась мечтой. А при Лосеве тем более: этот не то что не любил Митрофанушек, на костёр мог отдать инквизиторам из политотдела. Ему подавай лишь коперников, тянувшихся к ночной звезде.
У "Быка", как и у "Пана", двое детей. Но у "Пана" 2 кровных белобрысых наследника, а у Маслова - темноокие прехорошенькие девочки: в мать. Жена у него - загляденье: типичная терская казачка - стройная, гибкая, с копной чёрных волос. "Бык" частенько поколачивал её по пьяному делу, но не до смерти, а только за прошлые грехи. Ирина Родионовна была радисткой на фронте, и Маслов вбил себе в голову, что у неё богатое "прошлое". Хотя знал, она любила только своего первого лётчика, который погиб в воздушном бою, а ей приказал выпрыгнуть ещё до боя, как перелетел фронтовую полосу и увидел, что наваливаются 4 "мессера". Она видела с земли - его подожгли в воздухе, и он взорвался вместе со своим штурманом за лесом на горизонте. Вот и вся вина: что схватилась тогда в страшном крике за голову и жила потом с опущенной головой, пока Маслов, унаследовавший её в свой экипаж, не предложил стать женой. Так ведь она не напрашивалась, упрашивал он. Забыл, видно, за пьянками.
С приходом Лосева в полк Маслов в открытую пить перестал - опасно. Но Лосев уже знал о его прошлых куражах, а потому поглядывал и за ним, и за его бывшим другом лейтенантом Дедкиным - боялся рецидива.
Дедкин - командир второго звена в эскадрилье "Пана". Рослый, широкоплечий, он был, словно высечен из жилистого дуба топором. Квадратное лицо - резкое, с раздвоенным подбородком - было в оспинах и дышало отважной скуластой решимостью. Сибиряк, охотник, рыболов, он и летал отчаянно, и, верно, не дрогнул бы и перед самим господом Богом, случись встретиться в воздухе. Но… лебезил на земле перед начальством и мог снести любое унижение. Гордости у него не было совершенно, а не разбуженный ум не давал ему этого почувствовать. Маслов избрал его себе в друзья потому, что Дедкин был мужичком хозяйственным и запасливым - всегда у него были и закуска, и водка, хоть ночью приди. А уж всякого инструмента в доме - что тебе у хорошего слесаря или плотника, несмотря, что недавно женился. Любого мог выручить Дедкин, если случится нужда. У Маслова она случалась нередко, особенно в части выпивки, ночью - не бежать же за километр к Нико в духан! Так он и не станет подниматься из-за одной бутылки…
Дружба с Дедкиным началась у Маслова с осенней охоты и охотой же потом и закончилась. Кончина эта произошла 3 года назад, когда Лосева здесь ещё не было. Дедкин шёл тогда с ружьецом через пустынный аэродром осенью - было воскресенье, хотел погонять зайцев. Вот тут и окликнул его Маслов, пришедший проверять караульную службу на аэродроме как дежурный по гарнизону:
- Эй, Дедкин, куда?..
- Да вот - зайчишек хочу погонять.
Маслов подошёл ближе, предложил:
- Лучше сходить на лису, у неё шуба сейчас хороша!
- Да лиса-то - в Кумисском овраге вся. Рази за ней без собаки угонисси?
- А ежели с самолёта? По-2 вон, ежели взять?
- У нас в Сибири на волков летали - получалось.
- Получится и на лису! - уверенно заявил Маслов.
- Верно, - согласился Дедкин, - разницы, однако, нет. Дык и самолёта ведь нет!
- А это тебе - что? - Маслов опять кивнул на По-2.
- Не разрешат, однако.
- А я те сегодня - кто?
- Ну? - Не понимая, куда Маслов клонит, Дедкин уставился на него невинным голубым взглядом.
- Во! - показал Маслов руку с красной повязкой. - Дежурный по гарнизону! Воскресенье же, нет никого…
- А не боисси, если начальство узнает?
- Кто? Командир полка, с начальством из штаба, в город уехали, я - их сам отправлял. Целый "студебеккер" взяли в БАО, чтобы на базар, с жёнами…
Может, Маслов и не думал брать самолёт, а только куражился, а может, и нет - от него знакомо попахивало, а пьяному, как говорится, море по колена - и Дедкин спросил:
- Выпил, что ли?
- Есть маленько. - Маслов улыбнулся: - А чё, начальство уехало. Хочешь, и тебя могу угостить?
- А что, осталось? Осталось, да?.. - загорелся Дедкин желанием.
- Сколько хошь! Спирт!..
- Ну, давай… - согласился Дедкин.
- Пошли!
Через час, когда оба вышли из полковой каптёрки, где был спирт и начальник караула, охранявшего этот спирт и весь аэродром с бомбами, бензином и самолётами, идея лететь на лису шибанула в голову вместе со спиртом и не казалась им уже шуткой. Действительно, власть у Маслова была в собственных руках - в отсутствие командира части он согласно уставу заменял его - так кого же бояться: самого себя, что ли? А может, начальника караула, с которым вместе пили?
И - не убоялись. Расчехлили старенький дежурный самолёт, начали проворачивать винт. Работали на удивление слаженно, чётко: блажь всегда окрыляет. А тут и крылья, кстати, вот они - садись и лети.
- Лезь во вторую кабину! - приказал Маслов Дедкину. - Я буду пилотировать, а ты - стреляй.
Мотор запустили сразу, без капризов и чихов. Дедкин быстро взобрался, поправил между ног ружьё, повернул фуражку козырьком назад, натянул на себя поглубже и крикнул:
- Готово, взлетай!..
Минута, и бравые ребята в воздухе. В гарнизоне на это никто и внимания не обратил - экое диво "кукурузник" в воздухе или бомбардировщик, тут к такому привычны: значит, так надо, если и в воскресенье летают.
Долетели охотники до знаменитого оврага, набитого лисой да зайцами - километра 2 в ширину, глубиной метров 300, да протяжённостью до самой Куры, а это добрых километров 15, кто их там считал, в общем, летать в овраге можно. Вместо парашютов подложили под себя чехлы, которые свернули в виде подушек, полный порядок.
- Пониже! - кричал Дедкин Маслову. - Не видно же ни хрена!
Маслов завалил крен и начал виражить со снижением.
Лису - огненную, рыжую, заметили одновременно.
- Да-ва-ай!.. - заорал Дедкин, высунув за борт ружьё.
И Маслов давал. Он гнался за лисой, обгоняя её то слева, то справа, заваливался опять в глубокий вираж почти на дне оврага, едва не касаясь крылом тёмной, изрытой промоинами, земли. Бедная лиса уворачивалась, петляла, выскакивала на пригорки и, обалдевшая от рокота и погони, устремлялась вниз, пытаясь найти хоть какую-нибудь нору. Дедкин стрелял несколько раз, но промахивался.
- Да-ва-ай!.. - кричал Маслов.
Дедкин снова прицеливался и "давал". Однако в 6-й раз он выстрелить не успел: раздался удар, треск, и всё потонуло в облаке пыли.
Поражённые наступившей тишиной, вылезли из кабин. Не было полкрыла, разлетелся на куски винт, врубившийся в землю, текло из-под капота чёрное горячее масло - пульсировало, будто умирало что-то живое. Тогда стали ощупывать себя. Но кроме шишек и ссадин ничего не обнаружили.
Маслов понял, что крупно повезло, и начал материться. Вот если б разбились, тогда другое дело, молчал бы. А теперь-то - отвечать! От начальства такой вылет не скроешь…
Действительно, скрыть ничего уже было нельзя, и быть бы им под трибуналом, но спасли прошлые боевые заслуги и нежелание высокого начальства докладывать обо всём ещё более высокому начальству - самолёт можно было отремонтировать своими силами. Вот поэтому судили дураков только судом офицерской чести. За ремонт самолёта дёрнули с бравых охотников по 25% от месячного оклада в течение года и понизили обоих в должности на полгода. Начальника караула, разрешившего взять самолёт со стоянки, не тронули: по уставу он обязан был подчиниться дежурному по гарнизону. Ну, а то, что вместе все пили, осталось тайной для начальства, и на этом всё кончилось. Дедкин ходил после этого на охоту один. Однако не повезло ему с охотой ещё раз: взял и подарил жене Сикорского пару подстреленных уток…
- Что это? - спросил "Пан" жену вечером, когда ужинал.
- Утки.
- Почему такие худые?
- Дикие. Дедкин настрелял.
"Пан" обсосал косточки и отправился к Дедкину объясняться, благо тот был соседом. Как истинный военный, майор пошёл в лоб:
- Дедкин, вы это зачем… уток?
- Вы же сами, товарищ майор, сколько раз: "Дедкин, хоть раз угостил бы дичью!.."
- А ты знаешь, как это называется? Подчинённые же кругом - смотрят… Я пошутил, а ты - жене командира… уток!
- Виноват, товарищ майор! От чистого сердца ведь… Да и что тут такого? 2 утки всего…
- Знаю, что от чистого. Только и ты ведь должен понимать. Не обижайся… - смягчил "Пан" тон, увидев изумлённое лицо жены Дедкина. И на этом расстался.
С тех пор Дедкин стал класть уток Сикорскому на подоконник, рано утром, а не вечером, когда возвращался с охоты. И всё пошло вроде бы хорошо. Но заметил "подношения" штурман-верзила Скорняков. Заявился на аэродром и рассказал всем в курилке. А через 2 дня достиг этот слух "Пана". Тот опять направился вечером к Дедкину, но не вошёл в дом, а позвал Дедкина через окно на улицу, чтобы слышали всё соседи. Когда лётчик вышел, майор с возмущением начал:
- Слушай, Дедкин! Ты что же это - совсем решил доконать меня своими утками?
Дедкин и на этот раз молча снёс весь разговор - только трудно дышал. А ночью взял и пальнул из ружья под окнами у "Пана". Всполошились люди, повыскакивали. Нет никого, не понимали, что произошло? Один Дедкин знал: должен же был и он что-то сказать "Пану" громко!.. Понял и "Пан": "Этот дурак может ещё и подкараулить где-нибудь на рыбалке да пристрелить. Это - он лишь предупреждение сделал. Надо будет с ним помягче…"
Особая статья у Лосева в полку - старший лётчик Лев Одинцов. Не гусар, не юморист - личность мрачная, пьющая по убеждению. Никогда не набузит нигде, не устроит скандала и потому как выпивоха был опасен вдвойне: его не "привлечёшь". Ни запаха от него, ни опозданий на полёты. Да и внешне - аккуратен, вежлив. В духаны ходит редко – лишь для "затравки", не больше одной стопки. Так ведь это никому не возбраняется.
Удивительным в Одинцове было и другое. За 3 часа сна он успевал отоспаться и являлся на полёты, как ни в чём ни бывало. Его не мог "поймать" даже полковой врач. Одинцов знал какой-то секрет против запаха и делал, говорили, какую-то древнеиндийскую зарядку на коврике - не бегал, ни приседал, какие-то позы лишь принимал. Здоровье у него было железное: пульс, давление крови держал в норме. И молчал всегда, словно индийский истукан на своём коврике.
Да, к Одинцову не придерёшься - никому ещё не удавалось. Но у себя дома он напивался - об этом знали его друзья. Он убедил их, что бросить пить не то, что не может, а не хочет. И просил всех лишь об одном - не вторгаться в его личную жизнь и свободу. Водка была его религией, молчание - философией, а маленькая пегая собачонка - единственной привязанностью и любовью. Говорили, что своего Шарика он подобрал где-то на улице.
С приходом Лосева в полк Одинцов и вовсе ушёл в глухое "подполье"; разве что позволял на людях стопочку перед ужином, да посидеть, послушать людей с полчаса - тихо, не встревая в их разговоры и дела. Вот почему Лосев, уже прослышавший о ночных "бдениях" Одинцова, считал его опасным: а вдруг здоровье всё-таки подведёт лётчика? Не молитвы же, не философию изучает он по ночам! Правда, что-то читает, даже пишет что-то - и пьёт. А всё-таки не было у командира конкретных фактов против Одинцова. А без фактов Лосев людей не трогал: мало ли что могут наговорить?.. Всему верить - потерять веру вообще. Но за Одинцовым всё же следил востро: нельзя выпускать таких из вида.
Следил и Одинцов за манёврами Лосева, знал – идёт у них невидимый миру поединок. Знал, и держался поэтому, как разведчик в стане противника. У него и нервы были железные, как у разведчика - никому ещё не удавалось вывести его из терпения. Правда, иногда ему являлась навязчивая мысль, которую он как-то очень опасно и убеждённо произносил вслух: "Жизнь портят всем, сволочи! Вот, если бы каждый честный человек перестал у нас быть трусом и обывателем, жизнь переменилась бы сразу!"
На него не обращали внимания. Привыкли и к нему, и к его странностям. Привыкли, как к часам на стене - ходят, тикают, значит, живые, работают. Так в русских деревнях относились к блаженным.
Роста Одинцов небольшого, как и Лосев, Петров, "Пан". Но лицо у него - приятное, белое, и глаза голубые, как небо после дождя. А волосы - льняные, реденькие, лет через 5 станут пушком, сойдут с головы совсем.
Любил Лёва слушать старинные романсы. Поставит на патефон пластинку - и задумается: будто тучка набежала на ясное лицо. Однако плачущим его никто не видал. Значит, не алкоголик - действительно, по убеждению пьёт. Алкоголики, те плачут.
Знакомый лётчик из соседнего полка помнил Одинцова весёлым, белозубым, когда служил с ним вместе на фронте. Но этому не особенно верили: Лёва, и улыбка?.. А впрочем, может, и был. Невесёлым и молчаливым, рассказывал лётчик, сделал его друга нелепый случай. Возвращался Лёва однажды с разведки. На подходе к линии фронта его догнали "мессеры" - подожгли, и когда он потянул за собой к земле чёрный шлейф дыма, преследовать перестали: сам, мол, взорвётся. А он всё тянул и тянул. Машина теряла высоту, вот-вот рванут баки, и тогда он дал экипажу команду: "Прыгай!". Штурман и радист прыгнули, а сам Одинцов зацепился лямкой парашюта за кронштейн возле сиденья. Дёрнулся раз, другой. Тогда снова сел, выровнял машину, прикурил от горящей кабины - папироса, оказывается, была во рту, сам рассказывал после и удивлялся себе - сделал пару торопливых затяжек, отцепил лямку и выпрыгнул, высота ещё была.
Жалуясь потом на свою судьбу, Одинцов якобы рассказывал, как всё получилось: "Понимаешь, Миша, расстроился я, когда подбили, курить хотелось – ну, просто страсть! Так и летел с папиросой - прикуривать было некогда. А потом, когда ребята выпрыгнули, когда я отцепился, да пока прикуривал - оказался уже над своей территорией. А мои ребята к немцам попали. Что же я, нарочно их к врагу выбросил? За что таскают по допросам, скажи? Ты же меня знаешь! У нас в семье были все такие - и дед, и отец: никогда не спешили…"
От суда спасло Одинцова полковое начальство, а вот со службой в новом полку с тех пор не пошло. Как только пытались его повысить в должности или аттестовать на присвоение очередного звания, "Дело" возвращалось назад. Кто-то в штабе дивизии припоминал ему 2 дня плена…
В самом начале войны добирался он к своим от разбитого на границе аэродрома и был схвачен по дороге немцами. Но бежал, и выбрался из окружения, и даже документы все сохранил. Мог вообще скрыть, что 2 дня пробыл в плену, никто бы этого и не узнал никогда. Но он сам рассказал всё, что с ним произошло. Тогда на это не обратили внимания - что переоделся в гражданское, что спрятал документы под стельку в ботинке. А вот потом, после случая с пожаром в воздухе, кто-то припомнил его показания, и в нём засомневались. Почему это немцы не обыскали тебя? Зачем ты, лётчик, кадровый офицер, отступая, переоделся колхозником? Почему, будучи не раненным и находясь при полном сознании, имея при себе оружие, не стрелял в немцев, а выбросил пистолет в траву и сдался? Что же с того, что их много было и что рядом с тобой шли женщины и дети? А главное - как тебе потом удалось бежать?
В общем, всё в его истории наводило начальство на размышления. Задумался с тех пор и он сам. Служил, и никак не мог понять своей вины. И ребят, что к немцам попали, забыть не мог: тех немцы убили прямо на парашютах.
В прошлом году Одинцов просился в запас. Тоже не вышло: лётчики его возраста и с таким боевым опытом были стране нужны. Вот и летает он, как и летал. 3 звёздочки носит на погонах уже 6-й год - не повышают. Что делать? Давно уже что-то сломалось внутри от унижения - не поправить. Поправлял водкой, да злыми стихами, которые писал по ночам.
- Ты бы женился, Лёва! - посоветовал как-то "Дед". Он один в полку относился к лётчику серьёзно и понимал его состояние. "За что мучают человека? Ну, отпустили бы, раз так…"
8
Только поутихло в полку с пьянками, явился на сцену Быстрин из госпиталя - устроил в духане Нико прощание по случаю своего перевода из лётчиков в наземную часть.
- Слышь, Коля! Не перевод это, а похороны мне! Душу они мне, гады, пронзили насквозь! - жаловался он Лодочкину пьяно. Тому было его жаль, чтобы утешить, пожаловался тоже:
- Так ведь и я без тебя, вот уже 3 месяца, не летаю! Всё по нарядам больше… Что' штурман без лётчика?..
- Пей, друг! В последний раз, бляха, со своим лётчиком пьёшь! Еду вот… На пункт наведения: дежурным офицером! - Быстрин достал из кармана направление, швырнул на стол. - Давай, Коля, прощаться!.. - Он потянулся к штурману мокрыми губами.
В духане никого ещё не было. Они сидели в углу за столиком и громко, пьяно разговаривали. Но пьяным был только Быстрин - "напрощался" уже с кем-то до этого. Лодочкин лишь притворялся, подыгрывая лётчику. Быстрин этого не замечал:
- Коля, слышь меня? – выкрикивал он. - Давай ещё по одной, а? - Он совал горлышком бутылки в стаканы, то попадал, то проливал мимо. - Во, сволочь, льётся, да? Здорового лётчика списать, это надо же! Да я, растуды их в качели мать, до главного маршала дойду! Они ещё меня вспомнят, гады, я их озадачу!..
Через час, когда стемнело, Быстрину стало плохо, и Лодочкин повёл его на свежий воздух. На улице, не в силах идти, Быстрин ухватился руками за чей-то забор, и его начало выворачивать. Лодочкин терпеливо ждал: "Может, и вправду озадачит?". Но это, когда ещё будет!.. А пока Быстрину полегчало, и он долго, неверными пальцами, отыскивал ширинку. По шоссе ехал грузовик, осветил их ярким жёлтым светом. Лодочкин отвернулся, а Быстрин, облегчённо вздохнув, взял штурмана за локоть и, пошатываясь, снова направился в духан.
Почти вслед за ними вошёл и Одинцов со своей собакой. Быстрин обрадовано заблажил:
- А, Лёва-а! Садись. Один ты - человек, больше никто не пришёл. Вот, уезжаю - всё! - Быстрин пожал протянутую ему руку.
Одинцов спросил:
- А ты что, звал, что ли, кого? Лосев же запретил такие выпивоны.
- Правильно - запретил, - пьяно согласился Быстрин. - Но - кто человек - должен прийти! Проститься с товарищем… Вот ты! Давай, на прощанье, а? Всё, бляха, уезжаю!..
Они выпили, и Быстрин заговорил снова:
- Нету жизни, Лёва! Нету - во как!.. – Быстрин провёл ребром ладони по горлу. Одинцов глухо продекламировал:
- А Русь всё так же будет пить, плясать и плакать под забором!
- Лёва, кто это, а, кто сказал?
- Есенин.
- Во! Пр-равильно сказал! Пронзил!..
Одинцов стал кормить собаку колбасой, а Быстрин очень серьёзно смотрел на него, будто ждал, что тот покормит и его или ещё раз пронзит глубоким русским словом.
- Жизнь идёт полосами, - сказал Одинцов и посмотрел на Лодочкина. - Интересно тебе это?
- Ну и что? А почему "Брамс" ушёл вчера с танцев и напился?
Лодочкин, видимо, и сам не ожидал, что спросит такое. Заместитель командира второй эскадрильи капитан Михайлов или "Брамс", как все называли этого старого серьёзного холостяка, был другом Одинцова. И Одинцов недружелюбно заметил:
- А почему это тебя интересует?
- Да так… - уклонился Лодочкин от ответа. Потом с ухмылкой добавил: - На танцы же пришёл Волков с женой…
- Ты лучше наблюдал бы за красавицей Капустиной.
- А при чём тут… У неё муж есть.
- При том. Ты скажи лучше, почему тебе… не по душе "Брамс"? - спросил Одинцов, разглядывая Лодочкина.
- Так ведь и я не нравлюсь ему.
- Хм, логично. А ты не дурак, новое поколение.
- Мне и Волков не нравится, - сказал Лодочкин примирительно.
- Ты что же, считаешь, что их можно… на одну доску?
- А что? Оба капитаны, в одинаковых должностях… - Лодочкин выжал из себя подобие улыбки и стал неприятен Одинцову. К тому же, лицо Лодочкина портил длинный и плоский на конце нос - утка и только.
Одинцов жёстко, с назиданием произнёс:
- Запомни, "Брамс" - че-ло-век! Если не разберёшься в этом, то многое перепутаешь в своей жизни. А может, и в чужих, не знаю.
В духан неожиданно вошёл Лосев с полковником Апухтиным, инспектировавшим его полк. Тот, заметив опьяневшего Быстрина, коротко спросил:
- А это, что за пьяный орёл?
Лосев молча взглянул на сидевших офицеров, прошёл к стойке, заказал 2 кружки пива и, сдерживаясь, спокойно ответил:
- Списали с лётной работы. Завтра уезжает.
- А-а. Прощается, что ли? - Полковник отвернулся, взял со стойки свою кружку. - Тяжело тебе, Евгений Иваныч, боюсь, что не удержишься здесь и ты.
- Тяжело, - согласился Лосев. - Отметишь и это? - Он кивнул в сторону Быстрина и его компании.
- Нет, хватит с тебя и того, что уже отметил.
- Спасибо.
- Не стоит. Ну, и наследство же тебе досталось!..
- Да уж наследили, дальше - некуда. Ты Героя на каком фронте получил? - Лосев посмотрел на геройскую звёздочку полковника.
- На Втором Белорусском. Ну, пошли, что ли? Вижу, тебе не до разговоров сейчас.
- Пошли… - Лосев вздохнул.
Продолжение:
Предыдущая часть: