Взлётная полоса, ч1. Разбег, 1 -1

Борис Сотников

"Каков характер,
 таковы и поступки"
                (русская пословица)

                1

          Новый командир полка принимал дела от полковника Селивёрстова странно. Два дня просидел с начфином батальона аэродромного обслуживания Атащяном, запершись в его кабинете, а потом пошёл на аэродром, пересчитал самолёты, подписал за один раз все акты на них и ведомости, и на этом странная "приёмка" и передача дел были окончены.
          "Деловой! - решил старший инженер полка Ряженцев, складывая акты в сейф. - Другой на его месте одни бумажки принимал бы два месяца. А этот – смотрел только на технику".
          - Ну, можете ехать, - сказал Лосев прежнему командиру, вырядившемуся зачем-то во все свои ордена и медали.
          - Что ж, ни пуха тебе, как говорится! – пожелал Селивёрстов, прощаясь. Невесело добавил: - Не скрою: садишься на вулкан!
          Лосев холодно прищурил глаза:
          - Посмотрим…
          Так он ни разу и не улыбнулся за эти дни - всё о чём-то думал. Маленький, подтянутый, не улыбался и после - нечему. У него были жёсткие складки в уголках рта, серые колючие глаза точечками и спокойный ровный басок. Поначалу удивлялись: такой маленький, щуплый - и бас.
          Тёмнорусые волосы у Лосева гладкие, зачёсаны назад волосок к волоску. И речь, как у дипломата - краткая, точная: не говорит, а печатает. Никаких эмоций при этом, лишь маленький кулачок сжимается на уровне груди и, в такт словам, как бы ставит печати.
          Внешне командир походил на старого русского офицера, жёсткого, умного, с годами воспитанным хладнокровием, выправкой и манерами. "Белогвардеец!" - окрестили его сразу, ещё не зная как человека.
          Потом узнали о Лосеве многое. 12-го года рождения. До армии учился в Московском университете на филологическом. В авиацию пошёл "добровольно"-принудительно, по комсомольскому призыву: "Комсомольцы-передовики - в советский воздушный флот!". Прилично знал французский язык - мать научила, а в университете его закрепил.
          Воевать Лосеву не пришлось: "подвёл" французский. Направили, как знающего иностранный язык, командиром отряда лётчиков-перегонщиков в Америку. Так и гонял всю войну "Бостоны" и "Аэрокобры" с Аляски на Чукотку, а оттуда в Новосибирск. Дальше, на фронт, самолёты вели другие лётчики. А перегонщики - на "Дуглас", и снова на Аляску, в Фэрбенкс. Французский не пригодился, пришлось интенсивно учить английский. Как человеку с филологической жилкой и уже знавшему один иностранный язык, одолеть ещё один, сочетая обучение с живой практикой, оказалось не таким уж сложным делом. Кроме того, Лосев освоил полёты на 22-х типах самолётов - от истребителей до бомбардировщиков и гидросамолётов, чему был искренне рад. Получилось это совершенно неожиданно. Американским фирмам захотелось заинтересовать русских покупкой самолётов своих марок в кредит, с расчётом за них после войны, вот и нужен был "представитель", который бы мог лично оценить достоинства предлагаемых машин. В перерывах между перегонками Лосев осваивал под наблюдением американских инструкторов полёты на боевых самолётах фирм. Так были закуплены Советским Союзом по его рекомендациям "Аэрокобра", "Кинг-Кобра", "Бостон-2", гидросамолёт "Каталина", несколько экземпляров специальных самолётов-разведчиков и санитарных машин. Но в основном гоняли "Бостоны", летать на которых Лосев обучил весь свой отряд. "Кобры" шли по морю, в разобранном виде, их не погонишь на большие расстояния, это тебе не бомбардировщики. В общем, без дела в Фэрбенксе не приходилось сидеть - налетал Лосев 6000 часов. Всё шло у него хорошо, гладко, да не повезло под самый конец. Запуржило однажды на маршруте, чукотский аэродром не принимал, пришлось возвращаться назад, до первой светлой земли и садиться на брюхо всем - до Фэрбенкса горючего не хватало. Лосев сел первым в снежной аляскинской пустыне и принялся заводить по радио остальных лётчиков на посадку. Обошлось, к счастью, без аварий - никто не разбился. Но куда идти? Решено было ждать помощи на месте, тем более что радист Лосева ещё в воздухе передал координаты вынужденной посадки американцам. Но то ли напутал в своих расчётах штурман Лосева, то ли не нашли их из-за разыгравшейся метели, а может, спасатели не могли сесть и улетели, только помощи больше не ждали - нечего стало есть, и вся группа двинулась пешком на юго-восток: надо было как-то спасаться, весь бортпаёк съели, а с воздуха им ничего не сброшено…
          Варили потом ремни в котелках, лётчики начали выбиваться из сил. И тогда повезло - Лосев убил одного из волков, увязавшихся за ними. До этого все мазали, а он вот попал из своего пистолета с первого выстрела. На убитого волка набросилась было стая, чтобы сожрать, но тут лётчики открыли пальбу, убили ещё двух, и волки отступили. А люди, наевшись, опять двинулись в путь. Впереди был Лосев, за ним - остальные. Всех он тянул своей волей, подбадривал, если падали и не хотели больше идти. Ни один не замёрз, когда на 9-е, уже не считанные сутки, их обнаружили с воздуха и сбросили им продукты со спальными меховыми мешками. В каждом из них была записка на русском языке, чтобы не двигались и ждали эскимосов с оленьими упряжками. И действительно, эскимосы появились через двое суток и всех увезли на одну из американских факторий, куда начали прилетать легкомоторные санитарные самолёты и вывезли затем их в Фэрбенкс.
          Отдыхать и поправляться пришлось в Сан-Франциско. А потом они опять получили новую партию "Бостонов" и полетели на них домой. Всё было благополучно до самого Новосибирска. Казалось бы, конец пути, ничего плохого уже не может быть, садись на американский "Дуглас" и лети назад. Но тут-то и случилась главная беда с Лосевым, хотя и началось всё вроде бы с праздника.
          В Новосибирске группу застал приказ Главкома: всех к ордену Ленина! Оказывается, 1000 самолётов уже перегнали, эта партия - сверх тысячи. В штабе округа им вручили ордена, поздравили, и Лосев, чтобы не мозолить большому начальству глаза на аэродроме, устроил для своих лётчиков банкет там, где за ними, по его мнению, следить не могли - в ресторане вокзала.
          Однако его парни выпили, душа широкая - запели.
          На шум этот, на песни и заявись комендант: "Что за пьянка такая? Война идёт, понимаете, люди гибнут, а вы… Прекратить сейчас же! В тылу сидите, понимаете…"
          К коменданту подошёл Лосев, скромно признался:
          - Товарищ полковник! Я старший этой группы, это я разрешил.
          - А я - запрещаю! Прекратить!..
          - Да уж начато, оплачено всё, - сказал Лосев, отвыкший от родных порядков и привыкший к американской простоте и непосредственности. - Садись-ка лучше, полковник, и ты с нами: это же отличные ребята!
          Полковник опешил:
          - То-варищ майор! Вы как со мной разговариваете?!
          - Как с человеком. Юбилей у нас: 1000 самолётов для фронта…
          - Прекратить!
          - Нельзя прекращать, товарищ полковник, - откровенно уже издевался Лосев над комендантом, - фронт без самолётов останется. Как же тогда?..
          - Вы что-о?!. - Полковник выкатил налитые гневом глаза.
          Кто-то из лётчиков посоветовал Лосеву по-английски:
          - Женя, двинь его, дурака, по компа'су!
          И Лосев внял этому немудрящему совету: двинул. Но не кулаком, а тяжёлой бутылкой шампанского. Полковник оказался на полу - словно мина взорвалась в голове - и затих. Его, чтобы не мешал, отнесли куда-то, привели в чувство и вернулись. Веселье продолжалось, серьёзности, чтобы отнестись к случаю с полковником более благоразумно, не хватило, и расплата не замедлила явиться. В ресторан ворвался взвод солдат с автоматами наперевес. За ними - багровый, перебинтованный комендант:
          - Забрать всех!.. Это переодетые немцы!
          Драка взялась сразу, как пламя в большом костре.
          Не прошло и месяца, стал Лосев опять капитаном. Но самолёты из Америки гонял. Вновь дослужился до майора, а там и война кончилась. Однако больших постов ему уже не доверяли. Его товарищи по училищу дослужились до полковников, один был даже комдивом, а вот он дальше заместителя командира полка не продвинулся. По знаниям и опыту ему бы корпусом командовать, думали лётчики, прощаясь с ним, а его вот только-только в командиры полка, дисциплину налаживать.
          "Посмотрим…" - думал Лосев. Ему было 36 лет - не поздно ещё и в комдивы.
          И посмотрел.
          Начал с солдатской и офицерской столовых. В обеих грязь, кормят невкусно, тащат продукты.
          Вызвал командиров эскадрилий.
          - Товарищи отцы-командиры! Будет солдат хорошо служить, если его плохо кормят?
          Пожимали плечами: "Не будет".
          - И я так думаю, не будет. Так в чём же дело?
          Опять пожимали плечами: "Не от нас зависит… Начпрод… Повара…"
          - А вы докладывали об этом кому-нибудь? Вызвать!
          Вызвали - и начпрода, и поваров.
          - Почему грязь? Воруете…
          - Да мы…
          Канючили долго, находя "объективные" причины. Выслушав, Лосев снова к комэскам:
          - Вызвать сюда всех солдат!
          Вызвали.
          - Товарищи солдаты! Задание: вынести из столовой все столы, покрытые слизью, скамейки - и изрубить это вонючее старьё в щепки! – Правый кулачок Лосева как бы поставил печать. - Ясно?
          - Я-с-но-о-о!..
          - Выполняйте. И разбейте потом все эти глиняные черепки, из которых вас кормят. - Кулачок поставил вторую печать.
          Полетели весёлые щепки. Звенела черепками посуда.
          Цирк!..
          Начальник продовольственного снабжения полка майор Линьков квадратил от ужаса глаза:
          - Что вы делаете, товарищ подполковник! Куда я всё это спишу? Вы ду'маете, что' будет?..
          Вытаращился и Лосев:
          - Что-о?! Списывайте, как хотите, если не желаете предстать перед судом. Поняли? За грязь! За воровство! За издевательство над солдатами! - Кулачок Лосева ставил печати.
          - У вас нет доказательств! Я не позволю…
          - Что-о?! Солдаты! Жаловались вы ему, что вас плохо кормят?
          - Жа-ловались! - ответил слаженный хор.
          - Это не доказательство? - спросил Лосев Линькова.
          - А понадобится, я добуду для вас и ещё! Поконкретнее.
          - Но как я всё это спишу? - сменил тон начпрод. - По какой статье? Кто мне даст ассигнования на закупку новой посуды?
          - Перевести питание на полевые кухни! - не слушал Лосев.
          - У нас их нет на складе…
          - Завтра же! Посоветуйтесь с начфином…
          Линьков, видимо, уже что-то знал от хмурого, невесёлого начальника финансовой части, а потому и не сопротивлялся больше, решив на всякий случай хотя бы для видимости сдаться на милость победителя, а там видно будет: зачем осложнять отношения сразу?
          - Слушаюсь, - бормотал он. - Приведём в порядок старые…
          Кулачок Лосева не унимался в воздухе:
          - За неделю: отремонтировать всё! Побелить. Выкрасить. Поставить новые столы и табуретки. Закупить посуду, ножи, ложки. Сделать кухню образцовой!
          - Но это же невозможно…
          - То же самое - и в лётной столовой! Всё выкрасить! Повесить шторы.
          - Нужны ассигнования, товарищ командир! Что вы такое говорите?.. - стонал Линьков под печатями Лосева, будто тот ставил их ему прямо в душу. - Вы же меня режете на куски!
          - Выполняйте приказ!
          - Слушаюсь…
          - Если я вам показался самодуром, то можете считать, что вам повезло: вы ошиблись. Пойдите к начфину и получи'те у него деньги. Там хватит на всё: он тут продал Баграту свой двухэтажный дом, который построили ему в 46-м. Два дня и две ночи я убеждал его это сделать в пользу государства. Претензий у него теперь нет. У меня - тоже. У нас с ним джентльменский договор был.
          Заметив, что Линьков повеселел и слушает его с поразительным, заинтересованным вниманием, Лосев добавил без улыбки:
          - Надеюсь, что в скором времени будут проданы ещё два больших дома в деревне, так что денег, полагаю, хватит на всё. Вы поняли ситуацию?
          - Так точно, товарищ командир! - Голос у начпрода стал подобострастным.
          - Значит, и вы понятливый - это хорошо. Предупреждаю, если не проявите должной инициативы и смекалки, не сделаете всё к сроку, я и для вас выкрою время. Учтите, по части ревизий я, говорят, волка съел. Вы поняли, на что я так тонко намекаю?
          Линьков вытянулся "во фронт":
          - Так точно, товарищ полковник! Будет сделано!.. - Он уже понял, если новый командир полка говорит о таких вещах при всех, не стесняясь, значит, начфин и всё батальонное начальство крепко попалось и жаловаться на оскорбление чести не будет.
          - Под-полковник! - уточнил Лосев своё звание отчётливо. - И – чтобы полный отчёт потом по затратам. Мне лично!


          Через 10 дней столовые было не узнать. В лётной - появились белые скатерти на столах, салфетки, графины с квасом, на стенах "Мишки в лесу" Шишкина, "Девятый вал" Айвазовского, который прошёл над головами батальонного начальства. Расчёт Лосева на то, чтобы его "намёк", высказанный вслух при всех о расхищении государственных средств, был воспринят интендантами как публичное признание своей вины, полностью оправдался. Если проглотили, смолчали - а теперь тому свидетелей хоть отбавляй - то будут шёлковыми и впредь. Что и подтвердилось ковровыми дорожками, простеленными через весь обеденный зал - ничего, что простые, не из дорогих. Зато всё нашлось, всё достал майор Линьков по самому уважаемому в городе тарифу, хотя Лосев того и не требовал.
          На кухне были заменены все котлы, переоборудован разделочный цех, изготовлены сетчатые крышки для мяса от мух. Улыбались новые повара, нанятые из Марнеули. Улыбались, довольные кормёжкой и чистотой, солдаты. А больше всех улыбался начпрод - любая комиссия теперь не страшна.
          - Хорошо всё сделали, товарищ майор, спасибо! - благодарил Лосев Линькова в столовой - тоже, выходит, при всех. - А за этими, - он кивнул в сторону кухни, - смотри теперь сам. Если что, отдавай под суд!
          Прошёл месяц. История с разгромом повторилась и в клубе. Летели с полов подгнившие доски, испорченные скамьи, хилая сцена. Солдаты-умельцы строгали, красили, белили. Отгрохали новую сцену. Снабженцы купили маленький электродвижок, электрики радиофицировали всё помещение. Была доукомплектована новыми книгами библиотека. Заведующий клубом договорился с городом о регулярном, а не от случая к случаю, снабжении гарнизона новыми кинофильмами. Деньги на это Лосев "нашёл" после того, как в деревне состоялась ещё одна продажа домов: один купил себе председатель колхоза, другой - начальник сберкассы и почты. Объяснили эти покупки просто: "Дети, понимаешь, растут. Надо же им где-то жить!.."
          А в полк привезли вскоре откуда-то с севера разборные "финские" домики. Средства на них Лосев "выбил" в штабе дивизии: "Надо же, товарищ генерал, и нам жить по-человечески, хватит землянки строить!.." И в штабе согласились - действительно, хватит. Лосев умел убеждать.
          Сбором финских домов дело перевода жизни на мирные рельсы не кончилось - строился ещё новый двухэтажный штаб для полка и большое общежитие для офицеров-холостяков. От старых послевоенных построек остались лишь солдатские казармы, которые сразу были сделаны добротно, да продовольственный и вещевой склады. Планировали построить, кроме общежития для офицеров, небольшую гостиницу для приезжих по командировкам и несколько двухэтажных домов для семей, чтобы обеспечить жильём всех полностью.
          А полётов всё не было - не разрешал Лосев летать до тех пор, пока не будет в полку настоящей ответственности за дело, разумной дисциплины. Проверял он порядок везде сам.
          Знакомясь в гарнизоне с бытом, Лосев понимал, что жизнь эта во многом напоминает быт старой русской армии - с гусарством, забубенщиной, нелепой бравадой. Однако понимал и другое: полоса, в которой находится полк, была исторически обусловлена. Видимо, такие вот "возвраты" в прошлое неизбежны. Это - как болезнь, которой нужно переболеть, и она пройдёт. Но не сама по себе, с ней нужно бороться: болезнь заразная, запущенная, возникшая от введения погон и прочтения литературы о старой армии - мы теперь тоже офицеры, почему бы и не попробовать, не погусарить, ведь войны уже нет…
          Со многими недостатками люди просто сжились и уже не замечали, что это противоестественно для нормальной воинской части. Вот почему командование понизило в должности прежнего командира полка и его замполита, переведя их в другие соединения. Наказаны они были за то, что, обрадовавшись окончанию войны, не заметили, как распускался их полк, попав в необычные условия. В какой-то степени их можно было понять, ведь и сам, как гусар, пустил в ход шампанское, почувствовав себя особенным, когда гонял американские самолёты.
          Понять было можно… Люди 4 года воевали. Испытали лишения, понесли жестокие потери. Жили одной только войной - отдыха у них не было. Не было рядом невест, жён. Был только враг, жёсткие приказы, воздушные бои и землянки, в которых они пели по вечерам "Ты меня ждёшь…"
          Многие начали войну в 19 и получили для жизни лишь опыт войны. В 23 они имели награды и бывалый вид. А как надо жить после войны, не знали и не задумывались. И вот это время настало…
          В диковину, что полно девчонок вокруг и доступных женщин. Под гимнастёркой неопытное и нежное сердце, но его надо прятать за показным удальством и грубой бравадой - так привычнее и легче, потому что робеть считалось постыдным, как и на фронте.
          Разве можно было запретить им хватать жизнь полными горстями? Навёрстывать упущенное за войну. Им дали негласное право на вольность, чуть превышающую дозволенное уставом. Дали, как передышку, во время которой можно прикрыть глаза на расстёгнутый воротничок подчинённого - они заслужили это своей кровью и кровью погибших товарищей, спасая отечество.
          И "братва" пошла потихоньку, да полегоньку гусарить. Что ни день, то пьянка, иногда и мордобой. И тут же - чистосердечные раскаяния. "Враждующие стороны" на глазах у всех мирились, протягивали руки и губы. Как их тут было строго судить? Свои же ребята, случайность…
          А "ребята" входили уже в возраст, пили и плясали, шутя женились и всерьёз разводились. В жёны брали, кто под рукой был или по пьянке - официанток, прошедших Крым и дым, парикмахерш, спекулянток, телефонисток, знавших чужие тайны - всех, кто успел за годы войны пройти невольный огонь и воду. Чёртовы зубы им были уже не страшны - видали фашистов. А "гусары", опомнившись, пугались, как институтки - и в суд. На суде опускали очи долу, лепетали: "Разве же это друг? Так - постоянная жена переменного состава".
          В общем, вели себя парни в новой жизни с грохотом, будто бегемоты в посудной лавке. Из "холостого" положения полк выходил на женатое. Организовывался большой, сложный и трудно управляемый коллектив. Не всё в этом коллективе протекало гладко - иногда скрипело, взрывалось.
          Постепенно стало очевидным: за "облегчённое" время зашли далеко - привыкли так жить. Тогда началась ломка. Особенно рьяных нарушителей дисциплины увольняли из армии. Армия стала очищаться от всего случайного, наносного, порождённого войной. Она становилась кадровой. Однако… не везде с одинаковой скоростью. В одних частях это прошло быстро и почти безболезненно, в других - пришлось менять и самих командиров.
          К 1948 году уже вся армия стала боеготовой и успела забыть свою послевоенную "передышку", но кое-где, как в лётных частях Молдавии и Закавказья, старое ещё держалось крепко. Вместо полётов проводили разборы пьянок, работали суды офицерской чести. Болезнь эта в армии затянулась настолько, что стала известной на всю страну и породила жуткий афоризм: "Там, где кончается порядок, начинается авиация". Символом этого беспорядка был сын Сталина, безудержно пьянствовавший и дебоширивший в Москве. Об этом алкоголике-генерале тоже знала вся страна, но молчала. Может, ещё и поэтому так затянулся кризис именно в авиации: маршал Жуков, занимавшийся наведением порядка в Вооружённых силах, был Сталиным отстранён, а другие маршалы не решались по-настоящему трогать веселившуюся авиацию – нажалуется генералиссимусу его сын. Василий Сталин был лётчиком.
          Но вот и ему стало доставаться от отца, узнавшего про его пьяные выходки. Командование ВВС облегчённо вздохнуло и потребовало решительного перелома в лётных частях. Именно такую часть Лосев и принял, он понимал это.
          Лосев сам пошёл в библиотеку и проверил все абонентные карточки офицеров: выяснил для себя, кто и что читает? Об этом в полку тут же узнали. Даже "гусары" перепугались и начали записываться в библиотеку, заполняя свои карточки названиями трудов Маркса и Ленина. Лосев тихо напился от возмущения: труден советский народ для перестройки.
          Наконец, в полк прибыл новый замполит. И Лосев решил, что можно приступать к основной деятельности авиполка - к полётам.

                2

          Новый замполит, майор Васильев, был замечен в полку Лосева всеми. Высокий, худой, бесцветный - волосы пепельные, сам бледный - он робко ходил по гарнизону, готовый первым поздороваться с любым, пусть и ниже его по званию, поправлял от смущения на своём кителе академический значок и, казалось, не знал, куда себя деть, к чему приспособить. Замполитом он стал впервые, до этого служил в пехоте, а тут – заняты все, на полётах…
          Лосев посоветовал Васильеву спороть красные петлицы, надеть фуражку с голубым околышем и почаще ходить на аэродром. "Так быстрее у вас пойдёт, поймёте всё на месте".
          Замполит послушался, но стал попадать из одного просака в другой. Началось с конфуза перед одним техником, к которому Васильев подошёл на стоянке самолётов "пообщаться". Общение началось, разумеется, со знакомства:
          - Здравствуйте! Я ваш новый замполит, майор Васильев.
          - Здравия желаю, товарищ майор! Техник-лейтенант Воробьёв, техник самолёта. - Лейтенант взял под козырёк.
          - Очень приятно, рад познакомиться. - Васильев подал технику руку. Воробьёв торопливо вытер свою, замасленную, о комбинезон, подобострастно, но с какой-то ухмылкой протянул её майору.
          - Чем занимаетесь, товарищ Воробьёв?
          Воробьёв, взглянув на всё ещё красный околыш замполита, серьёзно ответил:
          - Меняю лонжерон, товарищ майор! - Для вящей убедительности техник вытянулся, преданно заморгал странными, блудливыми глазами. Однако майора это не насторожило - мало ли какие глаза бывают у людей! Он спросил, продолжая общение:
          - И сколько же вам потребуется времени? – Майору хотелось понравиться работящему офицеру, закрепить себя в его памяти: "Вот, мол, совершенно новый человек, а вникает, интересуется…"
          - 4 часа, товарищ майор!
          - А за 3, смогли бы, товарищ Воробьёв?
          - За 3? Ну, разве что для вас, товарищ майор… если хорошо надуться, пожалуй, смогу. - В глазах техника зажглись огоньки, как у кота, крадущегося к сметане.
          - Вы постарайтесь, пожалуйста! А мы вас отметим потом… - Васильев достал записную книжку и авторучку. - Как вас звать-то?..
          - Олег Воробьёв, товарищ майор! - гаркнул техник, поедая начальство глазами.
          В книжечку майор записал: "Воробьёв Олег, техник-лейтенант. Замена лонжерона за 3 часа вместо 4-х". Где ему было знать, что Воробьёв - сын ленинградского профессора, остроумнейший парень, шкодник и нахал, не упустивший ещё ни одного случая, чтобы не "пободаться" с дурным или простодушным по неграмотности начальством, если таковое объявлялось в полку.
          В тот день, словно на беду, приехал в полк генерал Пушкарёв, командир дивизии, человек строгий и "глупостей" не любивший. Собрал вечером офицеров в клуб и принялся распекать полк за недостатки.
          Всё шло привычно: слушали, молчали. Кому положено - опускали глаза, головы. Так бы оно, наверное, и кончилось - тихо, без шума. Но решил вставить свое лыко в строку новый замполит - попросил на этом собрании слова.
          - Да, недостатки, товарищи, ещё есть – командир дивизии правильно здесь говорил, и мы эту критику принимаем. Но есть, товарищи, и достижения, о которых мы тоже не вправе умалчивать. - Майор поднял светлую голову, осмотрел светлыми глазами притихший зал и, заглянув в записную книжку, радостно продолжил: - Стараются люди, работают! Вот, например, техник-лейтенант Воробьёв. За 3 часа, - майор сделал многозначительную паузу, - заменил лонжерон!
          Зал грянул таким хохотом, что с потолка посыпалась пыль. Минуты 2 ничего нельзя было разобрать. Лосев, сидевший в президиуме на сцене, резко позвал:
          - Воробьёв!..
          - Я! - откликнулся голос из зала. Техник поднялся.
          - Трое суток домашнего!
          - Слушаюсь!..
          - Ещё одна выходка, и в академию поступать не поедете! - Лосев повернул голову к трибунке, где ещё торчал комиссар: волосы пепельные, сам - красный. - Садись, комиссар…
          Выступление о "достижениях" не прозвучало. Однако конец авторитету майора, окончательный и бесповоротный, пришёл в другой раз. Решив, что виною всему пехотная форма, Васильев пошёл на вещевой склад, получил форму для авиаторов, да ещё в придачу к ней летний хлопчатобумажный комбинезон для выходов на аэродром. В этом комбинезоне и явился однажды на полёты - посмотреть, чем и как люди живут.
          С одного из кавказских аэродромов прилетел как раз прославленный на войне штурмовик Ил-10 - зарулил на стоянку. Машину окружили техники, мотористы. Соскучились по диковине - с самой войны не видали! - и ну, вспоминать:
          - Летающий танк!
          - Воздушная "Катюша"!
          - Чёрная смерть!
          Возгласы восхищения неслись со всех сторон. Не утерпел и замполит. Было жарко - фуражечку снял, опять захотелось лыко в строку. Похлопал ладонью по обтянутому перкалем (крепкая полотняная ткань, закрашенная под цвет самолёта) рулю глубины и произнёс тоже с восхищённым протягом:
          - Бро-ня-а!..
          Сзади него стоял моторист. Замполита в комбинезоне со спины не узнал - погон не видно, а судя по дурной реплике - какой-то новичок, наверное, из новобранцев. И комбинезон вот новенький, надо дурачка просветить. И - просветил. Постучал сзади по голове Васильева кулаком, и тоже уважительно и с протягом изрёк:
          - Бро-ня-а!..
          Так с первых же дней никто уже всерьёз замполита не воспринимал. Он делал отличные доклады по международному положению, читал по философии умные лекции, наконец, просто был добрым и хорошим человеком - тактичным, вежливым, но ничто уже не помогало. Хуже того, ему дали кличку "Броня!". И стучали себя при этом пальцами по голове.
          - Уходить вам надо, - посоветовал Лосев.
          - Как это - уходить? - не понял Васильев, слеповато вскидывая голову. Он был отчаянно близорук, но очков, выходя на улицу, не надевал.
          - А так, не приживётесь вы здесь, - ответил Лосев. - Поезжайте в дивизию, расскажите обо всём генералу.
          - О чём это - обо всём?
          Лосев, не любивший комиссаров вообще, считавший их захребетниками (когда надо держать ответ, их нет, получать награды - они первые), вспылил:
          - Скажите ему, что вы - не разбираетесь в авиации, что вам бы в женской школе, ботанику! Не понимаете, что ли? Посмешищем стали! - На Васильева смотрели колючие глаза-точечки. Тогда тот возмутился тоже:
          - И это говорите мне вы, командир полка?!
          - А командир полка - что, по-вашему, слюнявчики должен своим офицерам надевать?!
          Жизнь с лица Васильева схлынула, щёки покрылись пупырышками:
          - Я тоже воевал! В академию ушёл - после ранения, в 43-м. Меня нужно было не опекать, а помочь мне разобраться. Вы должны были это сделать сами, по долгу службы. А вы - что сказали мне?! "Вникайте, знакомьтесь…" И теперь считаете, что всё справедливо?
          - Я не предполагал, что вы - такой профан в нашем деле. Прошу извинить… - Лосев закурил, отвернул лицо в сторону.
          Васильев воспринял извинение командира как примирение:
          - В общем, никуда я не пойду! Вы мне поможете, и я… Я ещё докажу. У меня хватит мужества и терпения.
          Лосев вздохнул:
          - Не надо: здесь вы ничего уже не докажете. Это только в кино про настойчивого и честного комиссара бывает, что сначала его не поняли, а потом…
          - Я знаю, что жизнь - не кино. Но всё же…
          - Вот и договорились, - оборвал Лосев. - Хотя бы по главному пункту.
          Васильев посмотрел на Лосева и завял.
          - А как на это посмотрит генерал? Я ведь и о вас…
          - Скажите ему всё, он поймёт. Надо же как-то выходить из дурацкого положения… Свободны от недостатков только покойники. А боевой полк - не школа для психологических экспериментов. Возможно, генерал переведёт вас в другую часть. Здесь оставаться – для вас бессмысленно.
          Пришлось Васильеву ехать в Марнеули к генералу. Вернулся он оттуда осунувшимся, невесёлым. И Лосев с этой минуты перестал его замечать. В полку всё чаще чудили, гусарили - тяжело приходилось. Командир дивизии тоже его не щадил - требовал перелома. А тут - одно шло за другим…
          Штурман звена капитан Кудрявцев напился вечером и попросил грузинку хозяйку, у которой снимал квартиру, разбудить его утром пораньше, чтобы успеть "привести себя в надлежащую композицию". Поднялся, разумеется, опухшим, с головной болью, и попросил у неё "чачи" - виноградного самогона спиртовой крепости: подожжёшь - горит до клеёнки.
          Опохмелялся Кудрявцев осторожно: глоточек, потом другой… до блаженной истомы по телу, как у алкоголика или любовника, только в другой ситуации. Потом закурил, хлебнул ещё… И в голове зашумело, прошла боль. Совсем другой колер открылся в глазах и в душе! А тогда ещё глоток, другой, третий, и герой нахлебался опять - с утра. Надел меховой костюм для высотных полётов, унты, прикрепил ремешком будильник к колену, захватил планшет с картой для полётов, пристегнул к шлемофону кислородную маску - и вышел во двор сущим ангелом во плоти: можно лететь хоть на небо. А тут на глаза ишак - стоит животина угрюмым одиноким перстом во дворе. Только этого звена для возникшей идеи и недоставало в воображении Кудрявцева: принялся штурман седлать животное к "боевому вылету".
          Где-то в горах лениво перевернулся за вершинами гром. Приближалось серое глухое утро, гнавшее из ущелий облака. А в гарнизоне выстроены перед штабом все офицеры для встречи командира полка. Дежурный подаёт привычное "с-сми-и-рна!" и направляется с докладом к Лосеву: полк-де построен! А за спиной у него - смех. Шеренги в строю прямо волнами пошли: переламываются, хватаются за пупки. Что такое, думает Лосев, в чём дело? Он-то видит, что полк не в себе.
          А дежурный видит другое, чего не видит Лосев: Кудрявцева, "летящего" к штабу на ишаке, там, за спиной Лосева вдали. Оглядывается, наконец, и Лосев. Застаёт тот момент, когда "летящий" штурман демонстративно посмотрел на свой будильник возле колена, поставил на карте красным карандашом "отметку действительного местонахождения", записал курс и время. Всё, как положено в полёте: человек детальную ориентировку ведёт.
          Лосев натужно улыбнулся, сделал вид, что, мол, шутка всё, понимаю, и подал команду:
          - 346-й, я - "Сокол"! Аэродром не принимает, вам посадка на запасном, в деревню!..
          То ли протрезвел офицер - смеялись не только лётчики, но и солдаты, то ли сработал условный рефлекс на команду с "КаПэ", заложил парень крутой "вираж" на ишаке и исчез за углом штаба, как только что и появился.
          Васильев, всё ещё исполнявший свои обязанности в ожидании нового замполита, пытался потом смягчить наказание Кудрявцеву, чтобы сохранить его для армии - всё-таки капитан был, как говорили лётчики, неплохим штурманом, дельным и способным офицером - но Лосев был непреклонен и на суде офицерской чести настоял на увольнении. Армия должна быть армией, а не цирком.
          Самым удивительным оказалось то, что после демобилизации Кудрявцева избрали в родном городе вторым секретарём горкома комсомола. Собственно, парень был и в армии с царём в голове. Удивительным и обидным было другое: как подводит иногда даже способных людей необузданная славянская натура. Вот с нею, с этой партизанщиной в душах, и боролся Лосев.
          Однако не успели забыть в полку суд чести над Кудрявцевым, как закатили "концерт" 2 новых "артиста". И опять это были штурманы - Скорняков и Княжич, удумавшие провести время культурно. Зачем им местные духаны, теснота? Душа просила простора, а потому и поехали искать очаги культуры в городе. Сначала посовещались: куда, в оперу? Но дружно отвергли сами же: непонятно там, один вой. В драмтеатр? Можно. Однако получилось так, что опоздали, спектакль уже начался. Метались, метались и очутились в результате этих метаний на городском фуникулёре. Вот там, на вершине их творческого поиска воображение поразила огромная надпись из электрических огней: "РЕСТОРАН". 30-летний штурман звена Скорняков ошеломлённо воскликнул:
          - Славик! Так это же именно то, что нам надо!
          - Витенька, ты - Галилей, Коперник!..
          Как водится, российские Колумбы рванули сначала по "малой шведской", что на языке спринта означало "4 по 200". А на "большую шведскую" "2 по 800" их уже не хватило - окосели. А окосев, распираемые скопившимся восторгом в душе - весь город внизу, в гирляндах огней перед ними! – начали решать проблему мировой важности: "Что, если сбросить с балкона ресторана стул в тёмную пропасть внизу, будет слышен стук или нет?" Вот что такое душевный российский восторг! В одной грудной клетке он не умещается - ему выход требуется, хоть в пропасть…
          - Не услышим! - твёрдо сказал Княжич, хотя и моложе был на целых 7 лет. - Шутишь, 300 метров, не меньше!..
          - Услышим! - возмутился Скорняков, опираясь на более весомый жизненный опыт. - Это ж какой силы будет удар!.. Соображаешь? Или совсем логику потерял?
          - Ручаюсь бутылкой шампанского - не услышим! - отверг юный Княжич опыт и логику друга.
          "Логик" продолжал настаивать:
          - Ставлю две: услышим!
          - Хорошо, пусть рассудит жизнь: бросай!..
          Скорняков смутно понимал: велик грех, но покорила идея - и первый плетёный стул-кресло полетел в пропасть. Оппоненты научного спора свесились с перил, наставив вниз по экспериментальному уху каждый.
          - Не слыхать что-то!.. - мстительно-сладко заявил Княжич.
          - А ну, давай другой! Я тебе щас докажу… - Скорняков не переносил, когда перечили какие-то "салаги". И в пропасть полетел второй стул.
          И снова наставлены вниз 2 антагонистических уха.
          Официант, подошедший к столу пьяных антагонистов, застал тот исторический момент, когда уши были наставлены в пропасть уже в третий раз, и, не зная, должно быть, что у русских "Бог троицу любит", опасаясь за четвёртый стул, побежал в вестибюль за дежурившими там военными патрулями.
          Патрульные прибыли, когда бросать было уже нечего и "логик" брал "салагу" за грудки, выкрикивая:
          - Ты - глухарь, тетерев, понял! Тебе с твоими ушами летать нельзя!
          Скорняков был могучим верзилою, по водке мог состязаться и в "марафоне", не только на малых дистанциях, а тут, видите ли, какой-то не нюхавший пороха щенок, прибывший в часть после училища…
          Патруль вникать в суть разногласий, кто виноват, кто прав, не стал - забрал обоих. Так рассудила этот спор сама жизнь в лице военного коменданта Кутидзе, влепившего обоим офицерам по 10 суток "губы".
          Лосев, узнавший обо всём из телефонного сообщения, понимал - всех судом офицерской чести не осудишь, да это и не метод. Нужно было что-то другое. Нужна была хорошая воспитательная работа. Но Васильев ждал перевода в другую часть, а штатный парторг вот уже полгода находился в госпитале с болезнью, которая не вылечивается. Самому воспитывать всех Лосеву было некогда: и боевая подготовка полка на нём, и полёты, а тут ещё и с запчастями стало плохо - хоть разорвись одному, не знал, за что вперёд хвататься. Из дивизии же требовали решительных перемен. Им - что, рассуждал Лосев, вспоминая поговорку: сверху смотреть - народ весь ровный. В жизни же всё выглядело иначе - собрались тут разные все…

                3

          Инженером полка у Лосева был подполковник Ряженцев - грубый, огромный, с хриплым, прокуренным голосом. Всегда занятый сегодняшним, самым важным - подготовкой самолётов к вылетам, то есть, моторами, бензобаками, колёсами, тормозной гидросмесью - он считал второстепенными остальные технические службы, обеспечивающие вооружение, кислородное оборудование, электрическое, радиосвязь, всё, что не могло повлиять непосредственно на способность самолёта взлететь по тревоге, если потребуется вывести технику с аэродрома из-под удара. Войны не было, считал он, поэтому, если на каком-то самолёте откажет одна из пушек или один из пулемётов, будет плохой радиосвязь с руководителем полётов - есть ещё одна радиостанция, у радиста – или будет что-то плохо работать ещё, то это всё пережить можно, за это голову, как на фронте, не оторвут. А вот если какой-то самолёт, запланированный к вылету, не поднимется вовремя в воздух, то это - уже ЧП, за это по головке не погладят. Отсюда, из этого главного постулата Ряженцева, и вытекала вся его практика отношений с "второстепенными" службами. Однако эти "второстепенные" после войны всё чаще стали не соглашаться с его "простодушием" и считали его политику недальновидной.
          Так было и в этот раз, когда упёрся – ну, прямо-таки рогами в землю! - майор Медведев, начальник службы вооружения полка. Ряженцева это злило:
          - Вот что, товарищ майор, ваши вечные опасения, перестраховки начинают надоедать! - Ряженцев поднялся из-за стола и прошёлся по своему аэродромному "кабинету"-землянке. Тучный, недовольный, уставился на подчинённого. - Скажите мне, ну, чего вы боитесь? Ну - инспекция. Ну - из штаба Воздушной Армии. И что? Что же теперь - трястись всем? - Подполковник вытер платком взмокший лоб. Не умел, не любил он выговаривать "интеллигентам". Особенно вот таким - с сединой, с войной за плечами. Лучше, когда перед тобой "простой" техник, с которым можно на "ты", по матушке, как со своим, а этот…
          А этот всё стоял, глядя куда-то в сторону, привычно опустив руки, и молчал. Вон и пальцы у него вздрагивают, и даже ресницы. Ну, что за человек, распалял себя старший инженер полка. 5-й год уже знает он этого Медведева, и всё вот таким же - вроде и робким, но каким-то насмерть упорным, словно не в пол ногами врастал, а в саму правду, одному ему только известную. И ведь дело своё знает, и работает не покладая рук, а высокого начальства почему-то боится, как чёрт креста.
          - Ну, скажите же вы что-нибудь! - не выдержал молчания Ряженцев.
          - Что тут говорить? - Медведев поднял на инженера голубые глаза. - В долгих речах и короткого толка нет. - Сдвинув светлые брови, о чём-то подумал, сухо заключил: - Обстановку я вам, в сущности, доложил, надо принимать решение.
          - Да какое решение-то? - простонал Ряженцев, раздражаясь.
          - Дождь вчера пролился. Надо вооружейникам техдень проводить.
          - Так в субботу ведь проводили! Что же вы – сами себе не доверяете?
          - После субботы дождь был, товарищ подполковник.
          - А люди? Как, по-твоему, должны отдыхать или нет?
          - Я тоже вместе с ними работаю, не прохлаждаюсь.
          Медведев сглотнул и стоял опять молча. Ряженцев, раздражаясь всё более, спросил:
          - В чём вы, собственно, сомневаетесь?
          - Ржавчина может появиться на звеньях патронных лент. Во время воздушных стрельб заест, и пулемёты откажут.
          - Вот-вот! Издёргаете всех, а в воздухе экипажи и будут плохо стрелять.
          - Виноват, товарищ инженер. Экипажи брать на работу не будем, техники справятся сами.
          - Да в чём виноват-то?! - грубо уже выкрикнул Ряженцев.
          Медведев молчал, вздрагивали только белёсые ресницы.
          Ряженцев безнадёжно махнул рукой, грузно опустился на стул и сделал вид, что занят бумагами - кончен разговор.
          Медведев не уходил, и Ряженцев, не поднимая головы, бросил ему:
          - Вы свободны, товарищ майор.
          - Значит, не проводить техдень? - глухо спросил Медведев. - А что скажет потом Лосев? После дождя - ведь полагается…
          "Эк ведь спросил-то! - подумал Ряженцев. - Не вопрос, а восклицательный знак поставил. И без нажима вроде бы, а с угрозинкой: смотри-де!.. Нет, сам жаловаться не пойдёт, но если ленты действительно заест потом на стрельбах, тут уж… Кто же не знает, что с Лосевым шутки плохи? Скор командир на живую расправу". Вслух же простонал, как от зубной боли:
          - Про-води-и!..
          "Чёрт с тобой, проводи! Проводи, только уходи, ради Бога, отсюда, пока цел! - резко чеканил в душе своей инженер полка. Однако головы от бумаг так и не поднял. Лишь сокрушался: - Ёлки зелёные! Опять разрешил, опять будут ругаться эксплуатационники: из-за вооружейников и им хлопот полон рот!" - Ряженцев даже не заметил, как майор вышел. А увидев, что Медведева уже нет, проговорил вслух:
          - Разошлись вот, а на душе - осадок…
          Говорят, было бы ударено, вспухнет. Майор Медведев убедился в этом на собственной шкуре.
          Целый день он был занят подготовкой пулемётов к инспекторским стрельбам. Но утренняя обида, когда поссорился с инженером полка Ряженцевым, почему-то не забывалась. Не забылась она и к вечеру, когда вернулся усталым домой, поужинал с семьёй и лёг спать. А может, и не в обиде было дело, он теперь и сам не мог понять. Хотя тон настроению с самого утра задал, конечно, Ряженцев своим неприкрытым хамством. Дёрнуло же и самого зайти перед ужином в духан "дяди Нико", как называли его все, и русские, и грузины. Там и увидел этого Апухтина - вот в чем главная причина, чего уж себя обманывать.
          Полковником стал, геройская звёздочка на кителе. Ну, что полковник - не мудрено, 6 лет прошло с тех пор, как расстались. Да и звания лётчикам присваивают значительно быстрее, чем техникам. А вот, что ещё и Герой, этого не мог и предположить. Значит, получил, наверное, перед концом войны, когда перевели его в звании майора в другой полк. Видимо, и подполковника присвоили заодно, а полковника уже теперь. Тучноват стал, а красив по-прежнему, это Медведев сразу отметил в нём. И кудри не поредели, только больше седины появилось - будто солью присыпана голова. Так седина у лётчиков - не в диво.
          Пил Медведев своё пиво из кружки, не сдувая пены, не чувствуя вкуса, торопясь, чтобы Апухтин не заметил его - не хотелось после той истории, когда ударено-то было, разговаривать с ним. И хотя понимал, мало ли чего не бывает в холостые годы, да ещё на войне - конец 43-го тогда шёл, тем не менее, смириться с тем, что соперник тоже спал с его Аннушкой, которая сначала любила Апухтина, а потом уже вышла замуж не за него, не мог до сих пор. Вот оно и вспухло сейчас обидой от незаживающей боли, несмотря, что 6 лет отошло в прошлое.
          Допил он своё горькое пиво и очумело выскочил наружу. Так, значит, это Апухтин будет инспектировать полк? Второй день уже шли разговоры, что приехал инспектор-полковник. Оказалось, его помнили тут многие.
          Неприятным стало всё: и то, что Апухтин сюда приехал, что по-прежнему красив, что с Геройской звёздочкой - Герой, лётчик! И было обидно, что не лётчик сам, что ничем не отличился ни разу - ни прежде, на войне, ни теперь. Что геройского может сделать техник?
          "А вдруг они… опять встретятся? Аннушка ведь сразу узнает его, не может не узнать. Ерунда какая, в сущности! Лезет же такое в голову… Двое детей уже…"
          Сердце у Медведева странно заныло, а потом, от дальнейших невесёлых мыслей, разболелось по-настоящему. То сжималось, словно в тисках, так, что захватывало дух, а то ещё хуже - входила в него игла: длинная и раскалённая, как жизнь. Тогда сохли губы, и казалось, что уже не вздохнуть больше, смерть. Лоб делался холодным и липким, а тело обмирало от разливающейся до самых ног слабости.
          "Вот уедет инспекция, надо будет показаться врачу", - решил он в полночь, когда сердце прихватило опять. Но на этот раз боль прошла быстро. Он осторожно поднялся, раскрыл окно в чёрную теплоту ночи и глубоко вздохнул. За крышей соседнего финского дома шумели в звёздах верхушки тополей. Крыши остальных финских домов, везде одинаковые, под луной казались серебряными. Её ровный спокойный свет лился к нему через окно и в комнату, высветлив на полу притаившуюся мышь, морщившую нос и к чему-то принюхивающуюся. Ночь от этого казалась ещё более пустой и лёгкой. Медведеву стало мерещиться, что когда-то давно, в юности, он навсегда оставил что-то важное вот под такой же летней луной, и оно белело там, на берегу деревенской речки, до сих пор. Ну да, это было платье Насти. Надо же, когда вспомнилось!..
          Чернота неба слегка синела от жара звёзд, а в том месте, где сияла луна, черноты не было вовсе - светлый большой круг. Облаков там не много - прозрачные, лёгкие, и будто стояли на месте, а луна сама двигалась им навстречу, пробираясь как-то боком, словно хотела зайти за них, скользя, и там спрятаться.
          На Медведева, одиноко смотревшего из окна в звёздную пучину неба, снова наехала тоска, и была на этот раз такой безнадёжной и ровной, как невезение, к которому привык. Тогда набросил на себя китель, висевший на стуле, и вышел на крыльцо, чтобы покурить и успокоиться.
          Сидя на ступеньке, в кителе, наброшенном поверх белой майки, он чиркнул спичкой и раскурил папиросу. Темнея окнами, притаились дома, похожие друг на друга, но с разными людьми и разным счастьем. По-прежнему жёлтой дыней висела луна над горами. Свет от неё сеялся теперь белый, неживой и падал не на линолеумный пол, а на мерцающие на вершинах гор ледники. Шептались тополя, показывая то тёмную сторону листвы, то серебристую.
          "Неплохой, в сущности, человек, а кричал, - опять подумал Медведев о Ряженцеве. - И почему людям нравится оскорблять тех, кто не может ответить? На полковника - не посмел бы.
          А какую мне кличку придумали! "Майор-работа". И кто? Техники, сами рабочие люди. В сущности, это непонятно даже - за что? За работу?.."
          Работал Медведев действительно много. Поступить в академию, в своё время, так и не пришлось, и он 2 последних года занимался по вечерам сам. Выписывал себе специальный журнал, доставал необходимую литературу в спецотделе с грифом "для служебного пользования". Понимал, отстать от техники - значит, сделаться непригодным. Армия обновлялась буквально на глазах, "стариков"-практиков увольняли в запас, а вместо них ставили инженеров с академическим образованием.
          Вооружение самолётов он знал досконально, но боялся, что придёт время, заменят и его. Либо переведут на должность пониже: с инженера по вооружению полка в инженеры по вооружению эскадрильи. Хорошо, хоть майора успел получить, в эскадрильи потолок - капитанское звание. А разве же виноват он в том, что не окончил академии? Каждый раз, когда подавал рапорт, чтобы поехать на учёбу, обстановка в полку складывалась так, что нужен был на месте, и ему отказывали, обещая, что на следующий год пошлют уж непременно. Он не роптал. А теперь выходило так, что он уже не может поступить из-за предельно допустимого возраста - упустил время и вынужден всё сносить, выслушивать грубости. Потому что в душе появился невидимый, но ощутимый страшок: что с ним будет завтра? А как жить, не зная, что тебя ждёт?
          Медведев покурил, но не успокоился, и в дом не пошёл. Продолжая сидеть на крыльце, смотрел и смотрел на освещённые луной горы, сторожившие прожитые тысячелетия. О прожитом думалось и ему…


          Жизнь складывалась не совсем удачно. В 36-м - было ему тогда 24 уже, до этого в колхозе работал, действительную отслужил - поступил на первый курс строительного института в Москве. А в 37-м, со второго курса был направлен по комсомольскому набору - мода такая в те годы была, отказаться невозможно - в военную авиацию. И сразу же неудача. Не прошёл в лётное училище по медицинской комиссии - зрение подвело. Пришлось заканчивать Вольское, техническое, на факультете вооружения.
          А потом прибыл в боевой полк. Работу техника, в общем-то, полюбил, но часто, получалось, уставал от неё так, что уже не хотелось по вечерам ни на танцы, ни на гулянья. Опять же, боялся, что мало знает. Натура такая, что ли? И чтобы не опозориться перед опытными товарищами, читал по вечерам, изучал технику по конспектам и книгам. За всем этим укладом жизни не заметил, как сложился у него застенчивый, не очень-то весёлый характер. А может, характер вообще был таким, от рождения. Вместо того чтобы самому девок портить - в деревне парней не хватало - боялся, что испортится нравственно сам. А в армии, где были все грубыми и наглыми, появилась неуверенность в себе - вроде как собака в волчьей стае.
          Зато по службе пошёл, правда, быстро. В частях, в которых приходилось служить, его ценили всегда за скромность и знания, за хорошую работу, выдвигали на повышение. А новая должность - новая, как правило, и часть, новые хлопоты… Нужно показать себя дельным и трудолюбивым. Опять читал, допоздна копался с пулемётами, воздушными пушками. Техника в авиации в те годы стремительно совершенствовалась, непрерывно обновлялась. А о себе - опять забывал. Так и остался неуклюжим внешне и с неуверенностью в голосе.
          Однажды выяснился грустный факт, что ни танцевать, ни держаться на людях он не умеет. Был какой-то праздник, все веселились, шутили, и только он держался особнячком - непонятно чего побаивался, стеснялся. И всё время мешали собственные руки - не знал, куда их деть. Огрубевшие, большие, они, казалось, так и выпирали из него красными от морозов мослами.
          Товарищи перестали замечать, что он есть, женщины - тоже. От всего этого его робость росла только больше и перед жизнью, и перед начальством. Всем почему-то казалось, что он осуждает их. Может быть, потому, что у него взгляд невесёлый? Но ведь это же не осуждение ещё!
          Красотой он тоже не отличался - человек как человек, если в зеркало посмотреть. Ничем не приметный. Белёсые прямые волосы, такие же ресницы, да ещё и лицо в лёгких веснушках, не выступивших до конца. Ну и, вытянутый книзу, по-лошадиному, подбородок. Окончательно же портила вид нескладная долговязая фигура. Да ведь живут же с улыбкой на лице, а порой и счастьем в судьбе, мужские особи и похуже! У него-то явных пороков нет, надеяться на счастье можно было. Только он сам проморгал этот момент.
          Заметила его в одном из летних отпусков красивая Настенька, подросшая без него в родном селе. Ходила с ним на Оку, смотрела ясными долгими взглядами. А он так и не посмел решиться на действия: шутка ли, на 11 лет старше! Это же совращение… Не поцеловал даже. А сама девчонка не станет мужчине на шею бросаться.
          Так и уехал к себе в часть, не догадавшись о любви Настеньки. Да ещё врага себе нажил - Андрея Годунова, односельчанина в прошлом, уже бросившего одну жену и работавшего инструктором в райкоме партии. Тут, правда, длинная история и невесёлая - потому что не скоро узнал всё. А тогда, вернувшись из отпуска в часть, сутулился от своей робости всё больше. Отвык смотреть собеседникам в глаза. А если и смотрел, то старался, чтобы не думали, что осуждает. Глаза у него голубые, ну, и выдавали, вероятно, человека либо наивного, либо неопытного, хотя наивным он не был, а, скорее всего, только неопытным, и излишне честным. Впрочем, что значит, "излишне"? Это для них излишне, а ему самому – в самый раз. Короче, личная жизнь всё не складывалась, а там и война началась.
          Техники не сражаются, считал он, работают. Оно и верно, всегда за 100, за 200 километров от фронта - ни боёв, ни штыковых атак. Воевали лётчики. А он, как все остальные техники, днём и ночью, если надо, готовил самолёты к боевым вылетам. Работать приходилось и в зной, и в студёную пору - на ветру, на лютых морозах. Крутой это был труд – кожа срывалась с пальцев, примерзая к болтам. Есть на самолётах такие треклятые места, что в рукавице не подберёшься.
          Бывали, правда, у техников - хоть и война - недолгие передышки. 3 раза ездил он, вместе с другими, за новыми самолётами в тыл. Их, техников-приёмщиков, встречали там, в "гражданке", как фронтовиков - с радостью, улыбками. Может, ещё и потому, что в тылу мужчин почти не было, одни старики. Он не задумывался, почему приглашали их в гости. И хотя к тому времени у него была уже медаль "За боевые заслуги", были и деньги, всё равно стеснялся. Женщинам, которые отдавались ему с голодухи по мужчинам - узнал, наконец, что это такое! - в глаза не смотрел, когда уходил. В полк возвращался всегда с успокоением и радостью. Не потому, что дослужился до важной должности инженера эскадрильи по вооружению и рвался показать себя, а потому, что на фронтовом его аэродроме оставалась - считай, что в родном доме! - капитан медицинской службы Анна Владимировна Сумичева, работавшая младшим хирургом при дивизионном госпитале. Знал, встречается она с красивым лётчиком, майором Апухтиным. Но всё равно любил её, и тайком приходил в госпиталь за 3 километра, чтобы хоть только взглянуть. Думал о ней он круглосуточно, в любую минуту, если не спал. Даже во время редких близостей с другими женщинами, в тылу, воображал, что близок с нею, а не с той, что находилась под ним. Это было какое-то сумасшествие, гнавшее его, в Бог знает, какие вещи и похуже.
          Видимо, Аннушка, как мысленно называл он её, заметила его приходы и лихорадочно блестевшие глаза, потому что стала хмуриться при встречах, которые он подстраивал, приходя к сёстрам то за бинтиком, то за йодом или таблетками от простуды. И она не выдержала:
          - У вас же там есть своя санчасть!..
          С тех пор он ходить перестал. А потом уж случилась та история с Катей Наливайко - механиком по вооружению из его эскадрильи. Девушка была без видов на будущее, как говорят. И вдруг… расплакалась ни с того, ни с сего. Да так, хоть водой отливай - вот-вот кончится от икотки. На вопрос, в чём дело, глаза хоть и подняла, лёжа в казарме, на кровати, но, о чём спрашивают, не восприняла. А потом и вовсе отвернулась к стене, только плечи вздрагивали.
          "В чём дело" рассказала её подруга, другая вооружейница, прибывшая вместе с Катей на фронт после окончания школы младших авиаспециалистов. И снова замаячила перед ним фигура красавца майора Апухтина, командира соседней эскадрильи.
          Нелегко было Медведеву вести Катю к врачу Сумичевой - могла подумать, что, разоблачая Апухтина, он защищает себя. А пошёл. Катя ждала от Апухтина ребёнка, а тот не хотел теперь на ней жениться, хотя обещал именно это, когда девчонка не хотела отдаваться без гарантий.
          Разговор между женщинами был, вероятно, нелёгким тоже. Потому что Апухтин глядел потом на Катю с ненавистью, поигрывая желваками на челюстях, и вроде вообще хотел плюнуть в лицо. Чего, мол, пошла в госпиталь, какое твоё собачье дело, с кем я там ещё в связи? Правда, взяли потом в оборот и "сокола" на партийном бюро. Оказывается, командование только что представило его к очередной награде и к повышению в звании, а он тут такие номера откалывает. В общем, сдался, стервятник, клюнув на звание и новый орден, женился на Кате. Потом, когда уже отправил Катю рожать к своим родителям в тыл, перевели и его самого куда-то в другой полк, чтобы не ходил к врачу Сумичевой, и вообще не отвлекал больше начальство своими "похождениями" и "аморалками".
          И всё бы оно ничего, жить можно и при отвергнутой любви, но случился с Медведевым зимой личный позор, свой – причём, на глазах у любимой женщины. Хотя и 100 километров до фронта, а всё же бомбы рвались иногда и там, где работали техники. Налетели однажды на аэродром юнкерсы, и пришлось техникам, чтобы спасти самолёты от нападения, готовить их к взлёту прямо под взрывами бомб. Медведев помогал как раз одному из лётчиков пристёгиваться ремнями к сидению - чтобы скорее взлетел - и тут рядом с самолётом и ухнуло. Успел лишь прикрыть собою лётчика, когда ухнуло ещё раз. Лётчик, оттолкнув его от себя, закрыл кабину и порулил на взлёт. А он, обливаясь кровью, скатился с крыла вниз, на землю. Осколок бомбы попал ему прямо в ягодицу, в самую мякоть. Крови было столько, что не унять. Пришлось везти в госпиталь на машине вместе с другими ранеными.
          Были ранения у людей и похуже. Таких клали к хирургам на стол в первую очередь. А Медведеву - ждать. Мучился, а переждал всех, считая свою рану самой несерьёзной и стыдной.
          - Ну, что у тебя, молодой человек? - обратился седой хирург, когда он вошёл к нему в операционную. Как на грех, вслед за ним вошла и Анна Владимировна в чистом халате - ходила менять обрызганный кровью.
          Что было делать? В смущении потоптался перед старым доктором, тихо выдавил из себя:
          - Мне бы йода немного… и бинтиков.
          Вот тут Сумичева и воскликнула:
          - Да он же кровью истекает, Алексан Иваныч!..
          И кивнула на лужицу на полу.
          Медведеву, когда опять потекла от хождения кровь, хотелось попросить старого хирурга, чтобы отослал Анну Владимировну, но постеснялся лезть со своим уставом в чужой монастырь. Понимал, для врачей - это дело обычное, да и война, не до капризов теперь.
          Словно в подтверждение, хирург грубо спросил - почти крикнул на него:
          - Куда ранен?!
          Господи, что было делать? Промолчал, сгорая от стыда.
          - На стол его! - опять грубо распорядился врач, обращаясь к двум, забрызганным кровью, санитарам в тёмных халатах.
          Дожидаться насилия Медведев не стал - сам полез было на стол. И вновь повелительный окрик:
          - Куда!.. Разденься сначала!
          Пришлось оголяться прямо при ней и ложиться на живот. Только после этого старый хрен понял его состояние.
          - А-а, вот оно что!.. - пророкотал он добродушно-насмешливо над его окровавленной задницей. Значит, тоже знал, каким было отношение к таким ранам на фронте, особенно в пехоте. А потому, видно, так подло и поступил, отдав распоряжение врачу-женщине: - Ну, Анна Владимировна, тут вы и сами справитесь, хватит вам в ассистентах ходить! Ранение - прямо для вас. А я - схожу покурю хоть разок…
          Медведев слышал, как хлопнула в операционной землянке дверь и, поняв, что хирург вышел, покорно отдался судьбе. Анна Владимировна что-то с ним делала - должно быть, местный наркоз. Было не столько больно, как стыдно. Когда же, чем-то раздвинув мышцы, она ухватила в ране что-то пинцетом, боль стала невыносимой и под наркозом. Хотелось не просто кричать, а орать, выть. Но он и тут постеснялся - не заорал. Да и боль стала потише. А потом Анна Владимировна снова раздвинула мышцы и начала что-то проталкивать в рану, затискивать. Опять хотелось завыть, потому что весь белый свет помутился. Однако как-то всё же удержался и на этот раз. И только после всего, когда уже был наложен пластырь и началось бинтование, он простонал. А она, как ни в чём ни бывало, спросила:
          - Встать сможете или помочь?
          Голос был сочувственный. Ещё не зная, сможет ли, весь мокрый от непрерывного пота, он поспешно ответил, что может, и в самом деле поднялся и торопливо засуетился, отыскивая своё белье. Но его нигде не было - убрали как окровавленное. Беспомощно озираясь, он отвернулся к стене, чтобы не встретиться взглядом с Анной Владимировной и вернувшимся доктором. Терзаемый жарким стыдом, надел протянутые кем-то чистые кальсоны, рубаху и пошёл за потянувшим его за руку санитаром в боковую дверь, ведущую ещё в одну землянку или так называемые "палаты". Даже не попрощался, не поблагодарил врачей за помощь. Как потерявшего много крови, да и рана, к удивлению, считалась не пустяковой, а серьёзной, его оставили в госпитале, в часть не отпустили.
          Ночью у него поднялась температура. Соседи по койке говорили потом, начался даже бред. Оказывается, рана стала гноиться, и через 2 дня он вновь предстал перед хирургами.
          - Анна Владимировна, это ваш! - сказал пожилой доктор, улыбаясь. И всё унижение началось снова.
          Опять он терпел и молчал, как и в первый раз. А во время вечернего обхода, разговаривая с Анной Владимировной, старался не смотреть на неё. Тогда она присела на его койку и дружески сказала:
          - А вы молодцом, Медведев: терпеливый! Другие на вашем месте, знаете, как орут? Хоть уши затыкай. Отёк, нежные ткани… Ну, ничего, скоро поправитесь. - Поднялась и ушла.
          С тех пор его отношения с ней незаметно потеплели. Стыдно уже не было, ко всему человек привыкает, даже к показу раненой задницы. А когда Анна Владимировна дежурила, то расспрашивала его о доме, родных, любимых книгах. В "палате" никого уже не было - "лёгких" выписали, "тяжёлых" отправили в стационарные госпитали, остался один он - "средний".
          К собственному удивлению, с нею он проявил себя интересным и умным собеседником. По ней видел, не хотела от него уходить. Но когда смотрела на его жёсткие, негнущиеся пальцы и чему-то улыбалась, вдохновение его исчезало, он смущённо умолкал, понимая, что начинает нести околесицу, и думал, что она слушает лишь из вежливости.
          Перед тем, как его выписать, она пришла, чем-то взволнованная. Присела, как обычно, к нему на койку и долго молчала. А потом, сжав до хруста пальцы, отвернулась и ломким голосом проговорила:
          - Дмитрий Николаич, а ведь вы сами не признаетесь, что любите, да?
          Вспыхнув, точно от пожара, он с замиранием сердца произнёс - будто над бездной стоял:
          - Да нет. Я собирался, в сущности.
          - Ну, и что же вам мешает это сделать теперь? - спросила она, так и не поворачиваясь к нему. И оттого, что он молчал, у неё напряглась под белым халатом спина - он увидел это. И пробормотал осевшим голосом:
          - В сущности, вы уже сами… поставили диагноз. Всё правильно. - И по-дурацки спросил: - Что же мне делать теперь, Анна Владимировна? У меня это давно. Опять не попадаться вам на глаза?
          - Ну, зачем же так… Теперь, - она наклонила голову к самым коленям и тихо произнесла: - сделайте мне предложение, и я выйду за вас замуж. Ведь вы тоже всё знаете, и мне не нужно будет перед вами оправдываться. В сущности. - Она улыбнулась его привычке.
          Тут уж у него радость пожаром занялась, внутри. Но не выдал себя, не бросился, как мальчишка. А сдержанно проговорил:
          - Анна Владимировна, я никогда и ни в чём вас не обвиню! Если вы не против, будьте моей женой. Я знаю, всю жизнь буду любить только вас. И если что, обвинять - лишь себя.
          Поженились они за полгода до окончания войны, потому что госпиталь, в котором служила Аннушка, отстал от них - лётная дивизия всё время уходила вперед, за фронтом. Был Медведев тогда ещё почти молодым, не озлобленным жизнью. Всё было хорошо - родился сын, потом дочь, годы пошли уже мирные. А у самого - видимо, из-за усилившейся ответственности перед семьёй - появился постепенно страшок перед будущим: вдруг возьмут и демобилизуют, как Аннушку? Куда тогда?..
          Мысль эта засела в голову неспроста. Уже были примеры в соседних полках, когда технарей на руководящих должностях заменяли выпускниками академий. Армия обновляла свои кадры, и у него вновь пропала уверенность в себе. Если бы одиноким был, как прежде, плевал бы он на все эти страхи - не пропал бы и в "гражданке". А с двумя-то детьми… Да и как будет смотреть Аннушка, когда он окажется в роли бригадира на какой-нибудь тракторной станции? Там и самой негде будет устроиться - больницы есть не в каждом посёлке.
          И потянулись небогатые событиями армейские будни. Служить пришлось после войны в Грузии, русских здесь было мало. Вместе с уходящими днями, неделями и месяцами выветривалось из жизни что-то хорошее и тёплое, что было в первые годы - жить стал, словно в оцепенении. Аннушка тоже делалась всё задумчивее и безразличнее – к себе, вещам, к нему. Происходило это постепенно, незаметно. Но происходило. И в этом был весь ужас: всё видел, знал, а ничего не мог поделать. Даже сказать стеснялся. Да и что?.. Что сказать-то? Упрекать, что ли?..
          Может, ей было горько не только от скуки их жизни. Ещё и оттого, что дисквалифицировалась как хирург, работая в полковой санчасти на должности старшей медицинской сестры. Других должностей, врачебных, не полагалось санитарной полковой части по штатному расписанию - всю образованную медицину олицетворял собою старший полковой врач. Если же нужно будет кого-то серьёзно лечить, в Тбилиси есть госпиталь. Больного положат в большую санитарную машину и отвезут, всего и дела. Ближайшая к гарнизону гражданская больница была лишь в райцентре - 30 километров езды. Да и там все места заняты.
          Чувствовалось, прошла у Аннушки и первая молодость - никакого задора уже не было. Жизнь шла так, будто кто-то могущественный и злой сделал им её без собственного мнения в ней. Всё было поставлено в зависимость от чего-то казённого, опошленного выпивками, скукой, скрываемой, вроде бы, за правильными и высокими словами правительства. Для чего всё? Понять было трудно. Говорить людям между собой было не о чем. Семьи вокруг были безрадостными, непрочными. Он слышал об этом от всех и боялся, что когда-нибудь затрещит и его семья - ведь Аннушка была красавицей. Правда, она отошла от него не к какому-то мужчине - к книгам. Прямо, ну, страсть у неё какая-то к этим книгам: покупает и покупает. В доме не хватало уже полок, опять надо новые делать – целая библиотека собралась, до потолка! Но ведь и интеллигентке - пусть даже серьёзной по характеру - не заменишь одними книгами живую человеческую душу. Когда-нибудь наступит такой час, когда появится рядом яркая личность, и тогда может случиться всё, что угодно. Только и утешения: откуда может появиться здесь личность, что ей тут делать - не Москва. Но утешение это было зыбким. От самой Аннушки знал, некоторые женщины в гарнизоне изменяли своим мужьям, даже не помышляя о таком, неожиданно для себя - сами признавались в этом. Должно быть, всё от скуки жизни, без всяких ярких личностей.
          Но сам-то ведь понимал: женщины бывают либо изменяющие, либо не изменяющие. Но не бывает женщин, изменивших один раз. Если уж изменила, потом не остановится. Видимо, сами измены приносят в пресную жизнь какую-то остроту - то ли новизной отношений, то ли страхом попасться. А может быть, отсутствием пресыщения, как это происходит с доступным и постоянным мужем. Словом, что-то в этом любовном воровстве есть этакое манящее… Но, что должен противопоставить этому муж, как уберечь себя от этой беды - Медведев не знал. Сидит вот на прохладном крылечке и с грустной бесполезностью смотрит на свои большие мосластые руки. Постулат прежний: в изменах жён виноваты сами мужья – не сумели стать интересными. А может быть, непредсказуемыми, яркими. Вот задача задач! Как этого добиться?..


          Над головой блистала великая звёздная пустыня, у которой не было дна - одна чернота там с белой, словно алмазной, пылью. Безмолвная вечность, уходящая в страшную высь и наводящая мистический ужас: как это?.. Столько миров над тобой, может, и с живыми существами, а воспринимается как ночное ничто - пустота…
          Такая же вот пустота образовалась теперь и в собственном мире.
          Если вспоминать прошлое с мелкими подробностями, то покажется, что жил очень долго. И в этой жизни было много нелепого и непонятного - пустой суеты, ненужной никому работы. А считалось всё жизнью. На самом же деле, если отбросить сон, бесконечную еду, время на её добывание и время на пустую болтовню, жизни со смыслом у человека не так уж много. Хорошо, если наберётся с десяток лет. Остальное - так… биологическая возня. И никто не хочет всерьёз даже задуматься об этом, не то чтобы что-то изменить. Всем почему-то кажется, что всё главное у них - ещё впереди. А оглянулся вот, а оно - уже позади, главное прожито. По сути, жизнь была растрачена на пустяки: мелкую вражду с дураками, добывание ничтожных благ. И так, наверное, у всех? Дураки люди. Нельзя откладывать жизнь на потом, жить надо каждый день, и не торопиться. Замечать весну, когда идёт. Осень. Жизнь других людей и животных. Не делать из жизни горькой отравы себе и другим.
          А может, ещё не поздно, а? Может, ещё можно пожить как человеку? Что же у нас за государство такое, что всё - направлено против нас? И во всём - ложь!
          С гор потянуло холодком. Медведев замёрз и вернулся в дом. Осторожно укладываясь, опять, дурак, думал об инспекционных воздушных стрельбах, о готовности пушек и пулемётов. Об Апухтине и любимой жене. Понимал, не увидеться им здесь, в крохотном гарнизоне, просто невозможно. Это же не пустыня небесная! Значит, увидятся. И как-то оно всё тогда будет?..
          Уснул он лишь под утро, да и то в тревоге, в предчувствии чего-то недоброго.

                4

          Личные переживания свалились и на молодого штурмана Николая Лодочкина, прибывшего в полк из училища вместе с лейтенантом Княжичем в прошлом году. Едва успел втянуться в полёты, стал осваивать бомбометание с больших высот, как стряслась с его лётчиком-фронтовиком нелепейшая история, перевернувшая все их личные планы.
          Началось это ещё в марте. Весна слизала с гор снег, и сделались они грязно-бурыми, какими их оставила осень. Затерявшийся меж ними авиагарнизон внизу, казалось, дремал. Не взлетали самолёты, не видно было на аэродроме снующих жуков-машин - распутица в долине, черно там на мокрой земле. И только грузинская деревушка, прилепившаяся к самому шоссе возле гор, полыхала буйным розовым пламенем: зацвёл миндаль. По утрам из-за горы Яглуджи выкатывалось ослепительное солнце и золотило ледниковые вершины вдали. Промытое синее небо сверкало. Устанавливались сухие тёплые дни. Земля везде сохла и белесовато парила. Полк Лосева готовился к полётам, но ещё не летал. По воскресеньям из казарм выходили солдаты в майках и устраивали на утоптанных площадках состязания по волейболу.
          Так было и в тот злополучный день. Лётчик Лодочкина, шустрый крепыш Быстрин, следил за игрой и не заметил, как сзади к нему подошёл его солдат-моторист.
          - Товарищ старший лейтенант, там с нашим радистом что-то случилось - похоже, что помирает.
          - Как помирает?! Где?..
          - В казарме лежит. Рвёт его сильно, прямо зеленью исходит.
          Быстрин побежал в казарму. Действительно, его радист, свесив с кровати голову, блевал в подставленный таз.
          - Шаймухамметов, что с тобой?
          - Не знай, командир, - выдохнул радист. - Утром я с Сидоркин рыбный консерв у Баграта покупал. Кушал. Сидоркин - нищево, мой - помирает. Совсем нет больше сила. - Радист вновь склонился над тазом.
          - Та-ак! - протянул Быстрин в раздумье, сдвигая на затылок фуражку. - Видно, у тебя это… отравление. - Быстрин обернулся к мотористу, который его привёл: - Морковкин! А ну-ка, трёх солдат сюда, живо! И - одеяло.
          Подошли солдаты с одеялом. Лётчик скомандовал:
          - Беритесь за углы, кладите его, как на носилки, и айда в санчасть: живо!
          Через 10 минут Быстрин уже гремел в полковой санчасти:
          - Товарищ подполковник медслужбы, надо ему желудок прочистить. Так считает и Медведева, которую мы на улице встретили. Понимаете, рыбными консервами отравился.
          - Да, да… - машинально отвечал врач, прощупывая у больного живот. Зачем-то отогнул у радиста веки, посмотрел.
          Быстрин возмутился:
          - Да что вы ему в глаза смотрите! Вы бы ещё в задницу… У него же отравление!
          - Прошу не учить меня! - оборвал Быстрина полковой врач Милевич, выпрямляясь от негодования и вытирая платком огромную, похожую на яйцо страуса, голову-лысину. – Лекарство уже готовят, - смягчил он свой взрыв, - но, всё равно, надо отправлять вашего радиста в госпиталь.
          - Зачем? Чтобы время терять?! – изумился Быстрин.
          - Затем! - отрезал Милевич опять с гневом. - Отравление очень тяжёлое, а у нас тут - никаких условий, понимаете… А если что случится с вашим сержантом?! Сами же потом начнёте катить бочку на меня…
          Милевич давно уже ничего, кроме фурункулов, не лечил и, не надеясь на себя как на врача, старался не брать никакой ответственности. Он - администратор, зачем ему ещё медицинские хлопоты, если есть госпиталь. Правда, кое-какие операции, когда требовалась срочность - отрезать солдату палец, раздавленный чем-то тяжёлым на аэродроме, или зашить рваную рану, полученную, как это было с сержантом вооружейником при взрыве бомбовзрывателя, с которым он возился в каптёрке – Милевич доверял Анне Владимировне Медведевой, работавшей у него старшей сестрой. Всё-таки она бывший фронтовой хирург, с опытом, а сам он - всего лишь терапевт. Его дело выслушать кашель, прописать рецепт от простуды - всё остальное должен лечить госпиталь. И подполковник, зная, что Медведева в воскресенье работать не должна, постеснялся её позвать - не военная, ей не прикажешь - обернулся к дежурной сестре:
          - Сонечка, вы не знаете, куда санитарная машина ушла?
          - Коля сказал, едет в гараж тормоза перебирать. Что-то там потекло…
          - А не на рыбалку уехал опять? - усомнился Милевич, глядя на медсестру. Та пожала плечами.
          Находясь в раздумье, полковой врач вздохнул:
          - Вот беда! Что же делать теперь? Воскресенье, все машины стоят на приколе!
          - Товарищ подполковник, - заговорил Быстрин возбуждённо, - я сбегаю в автороту, живо достану машину!
          - Вам - не дадут, необходимо разрешение командира батальона. А он, я слыхал, на рыбалку уехал.
          - Так ведь человек же помирает, дадут!
          - Это кто здэсь сабрался памират, какой чилавэк? - прогудел басом вошедший врач батальона аэродромного обслуживания майор Маргания.
          - Да вот, острое отравление у нас, а машины - нет.
          - Машины, гаваришь, нэт? - оживился майор. – У мина ест! Как раз в город собрался, за разрешений пришоль.
          - Да ну?! - обрадовался Милевич. - Так это же - просто удача! Голубчик, поезжайте. Немедленно поезжайте! Вы - врач, вы его и в госпиталь сдадите. - Милевич сел выписывать направление, а Маргания принялся вместо него давать больному, приготовленное Сонечкой, питьё - приговаривал:
          - Ничего, дорогой, это хорошо, потерпи, дорогой! Ти - рви, рви… нэ стысняйса. Сейчас в город тыбя повезу, всё будет харашё, всё будет в парядке! На фронте не такое бивало, а ничего, жили люди. Ничего не случится, сам тыбя повезу, дорогой!
          Маргания был человеком весёлым, красным от могучего здоровья и горячей крови, огромного роста, в белом летнем кителе. Просто не верилось, глядя на него, что он был на фронте хирургом, и своими богатырскими волосатыми лапищами мог делать людям операции. Он напоминал скорее циркового пузатого борца, нежели армейского врача. И, тем не менее, редкие больные шофёры, которые попадали иногда к нему в батальонную санчасть, сразу же заражались его неукротимым весельем, искренним оптимизмом и всегда верили ему, что тут же выздоровеют. Повеселел и Шаймухамметов.
          Через 20 минут они выехали в город. Майор правил сам - лихо, уверенно. Маленький чёрный руль "Победы" в его львиных руках казался детской игрушкой, и радист подумал, что врачу бы в трактористы.
          В воздухе реял лёгкий редкий туман. Солнце поднялось уже высоко, и туман рассеивался.
          - Не тоскуй, дорогой! - рокотал Маргания, оборачиваясь к скрючившемуся сзади сержанту. - Сейчас приедем в город. Как ти себя чувствуешь? Харашё чувствуешь, да? Молодэц! Сейчас приедем город, так? Заскочим на минутку к моему другу, так? Буручадзе зват. Понимаешь, день рождений у него, дорогой! Нельзя не заехат, так, нэт? Только подарок вручу, скажю, что вэрнусь - и сразу в госпиталь. Всо будет, как в аптэке, дорогой!
          - Спасибо, товарищ майор! - Радист слабо улыбнулся, взглянув на майора: на дворе ещё только март, а человек уже в белом кителе, жарко ему. Правда, и не холодно - всё-таки юг…
          - Зачем спасибо, за что спасибо! Это мой долг. - Не оборачиваясь, разбрызгивая колёсами блестевшие на солнце лужи, Маргания спросил: - Ти - татарин, да?
          - Нет, башкир, товарищ майор.
          - А я - грузин. У нас - такой абичай, дорогой: надо поздравит друга. Понимаешь, да? 5 минут, ни больше! Вот - смотри скорост: 80 дэржим! Так, нэт? Мигом даедим!..
          Переговариваясь, они въехали в Тбилиси, промчались по каким-то узким улочкам в начале города и свернули в небольшой старый двор. Майор уверенно подкатил к самому крыльцу, открыл дверцу и, пригибаясь, вылез из машины, которая сразу будто облегчённо вздохнула и даже приподнялась на колёсах. И опять Шаймухамметов удивился тому, как помещался майор в своей кабине. Из окон второго этажа доносились звуки рожков, дудок - видно, празднество было в самом разгаре.
          - Ну, посиди тут минутку, дорогой, я - бистро! - Майор, склонивший к окну кабины своё усатое красное лицо, тут же исчез.
          В доме к майору радостно устремился разогретый вином и хвалебными тостами хозяин:
          - А, Шемико-о! Проходи, садись, дорогой! Спасибо тебе, что не забыл друга, приехал! - Хозяин облобызал могучего врача в губы, обернулся с шальными глазами к гостям: - За моего друга, генацвале! Налейте ему штрафной!..
          - Погоди, погоди, Тенгиз-джан! - запротестовал Маргания. - Поздравляю тебя, дорогой. Вот - прими скромный подарок! - Он протянул коробочку с золотыми часами. - А теперь, дорогой, прошу меня извинить: я ненадолго должен покинуть тебя. Надо ехать немедленно!
          - Как ехать? Зачем ехать? Почему наносишь мне такую обиду? Что тебе здесь не понравилось, скажи? Тут скажи, сейчас!
          - Больной солдат ждёт в машине.
          - Как ты мог оставить его там, Шемико? Мой дом - твой дом. Твой друг - мой друг. Веди его сюда!
          - Нет, Тенгиз-джан, его в госпиталь надо. Через час буду здесь снова, клянусь!
          - Э, Шемико-джан, нехорошо говоришь! Выпей за моё здоровье, потом ждём тебя. Хоть 2 часа ждём. Нет, 3! Сколько хочешь будем ждать! - горячо протестовал хозяин.
          - Тенгиз-джан, дорогой, я же - врач, пойми! Солдат ждёт, мне его в госпиталь надо, а от меня - запах. Нехорошо!
          - Ах, вот ты какой стал, да? За друга не хочешь даже бокал выпить! Поезжай. Сейчас поезжай, не держу больше! Испугался запаха вина от грузина в Грузии! Капли вина не захотел за друга…
          И майор выпил…
          Через полчаса к Шаймухамметову вышла тонкая чернобровая девушка, спросила у него, как он себя чувствует. Радист натужно улыбнулся, ответил посиневшими губами, что чувствует себя хорошо, спасибо. Девушка ушла, а ещё через 5 минут к нему вышел пожилой очень сутулый мужчина с кувшином и стаканом в руках.
          - Випэй, дарагой! - сказал он по-русски и налил в стакан вина. - Сразу пройдот всо. А потом майор атвизот тыбя. Хароший человек майор, всё время беспокоится, не сердись, сам слишал. День рождений у друга, нельзя бистро, гости не пускают, понимаешь? Пей вино…
          - Мой нельзя, - пробовал отказаться радист, - желудок…
          - Майор сказал можьна. Вино - виноградний, палезний, лючше лекарства! - уговаривал радушный старик, полагаясь на свой опыт и думая, что майор на его месте поступил бы так же.
          И Шаймухамметов выпил. От закуски, правда, отказался, не до еды было, да и понимал - вредно.
          Старик ушёл, а радиста тут же вырвало, и он переживал, что испачкал в машине майора сиденье. Лицо его покрылось каплями. Согнувшись пополам, он тихо стонал. Майор всё не появлялся.
          - Как там мой солдат? - спросил Маргания одного из гостей, вернувшегося со двора.
          - Хорошо. Спит, кажется.
          Вышел от своего друга Маргания только в 4 часа дня. Лицо было совсем красное, глаза - с зарницами. От хорошего настроения тихо напевал что-то.
          Открывая дверцу машины, майор спросил:
          - Ну, как ти здесь, дорогой?
          - Плохо мой, совсем плохо! - прохрипел сержант куда-то в сиденье. Майор заторопился. Повернул жёлтенький ключик в клемме зажигания, нажал ногой на стартёр. Мотор под капотом лихорадочно затрясся, и машина тронулась со двора.
          - Паехали, дорогой, сейчас будем госпиталь! - успокаивал врач, чувствуя угрызения совести.
          Маргания ещё не вернулся из города, а старшего лейтенанта Быстрина уже вызвали по телефону в госпиталь. Сообщил лётчику об этом дежурный по части.
          - Давай, жми скорее в госпиталь! Только что позвонили: кончается твой радист, тебя зовёт.
          Вечерело, когда "голосующего" на шоссе Быстрина подобрали ехавшие из Болниси артиллеристы. Узнав, в чём дело, они потеснились в своём "газике", а в городе - довезли до самого госпиталя.
          В приёмном покое Быстрин узнал номер корпуса и палату, куда поместили его радиста, помчался туда. Однако сразу его к Шаймухамметову не пустили - с больным что-то делали дежурные врачи. И Быстрин, надев белый халат, прождал около часа, нервно прохаживаясь по коридору. Потом его позвали.
          Шаймухамметов лежал на кушетке бледнозелёный, осунувшийся, с закрытыми глазами. Возле него стоял эмалированный таз. Пахло чем-то острым и кислым. Быстрин посмотрел на врача: "Можно?" Тот кивнул.
          - Салават! - позвал Быстрин, склоняясь над радистом. - Я приехал.
          Шаймухамметов открыл глаза, узнал лётчика.
          - Плохой мой дело, товарищ командир, - прошептал он, - совсем плохой. Отец-мать вызывать надо: помирать буду. Доктор меня вёз, потом день рождения у друга гулял, мой в машине держал. Я звал - мой плохо был - никто не приходил. Уехали из Кода - был утро, госпиталь привёз - вечер. Разве так надо? Скажи мой отец - плохой доктор человек, шибко плохой. - И заплакал.
          Быстрин подошёл к стоявшему у окна врачу:
          - Жить будет?
          - Сделали всё зависящее… Если бы его пораньше доставили.
          - Так… ясно! - мрачно проговорил Быстрин. Сбросил с себя халат, надел фуражку: - Ну, ла-дно же!..
          В эту же ночь он вернулся в часть и, не дожидаясь утра, пошёл на квартиру к Милевичу. Всё в нём клокотало.
          - Товарищ Быстрин?! - изумился подполковник, узнав на пороге лётчика. - Что-нибудь случилось?.. - Он поправил на груди пижаму и смотрел на Быстрина без очков сонными, слеповатыми глазами.
          - А вы как думали! Что я - так, за здорово живёшь к вам ночью? Шаймухамметов-то - помирает, так вашу мать, клистирные души! Просит, чтобы я родителей вызвал!
          Потирая голову-лысину, полковой врач растерялся:
          - Обождите немного, я… сейчас, только оденусь. Или это… подождите меня в санчасти.
          В амбулатории Быстрин заговорил бешено, не стесняясь. Всё горестное, скопившееся от увиденного и услышанного в госпитале, поднялось в нём со дна души и рвалось теперь наружу:
          - Коновалы! Сукины дети, а не врачи! Ну, ничего, если умрёт, я вам этого так не оставлю!..
          Милевич не оправдывался - молчал. Послал дежурного по санчасти за майором Маргания. Тот явился незамедлительно. Оказывается, только вернулся из города и ещё не успел даже раздеться. Быстрин сразу набросился на него:
          - Вы что же это?! Человека везли или собаку?!
          - Ти как со мной разговариваешь! - возмутился Маргания. - Ну-ка, встань, как полагается перед старшим офицером! Малчишка!..
          - Ах ты, шкура собачья! Как я с тобой разговариваю, да?! А как я ещё должен разговаривать с тобой?! Ты когда привёз моего радиста в госпиталь?!
          Маргания побелел - вся краснота сразу отхлынула от его лица. Предположив, что Шаймухамметов умер, он растерянно заморгал. И Быстрин поддал пару:
          - Я давно заметил, что ты - человек преступного начала. Я с тобой, погоди, ещё не так поговорю, если радист помрёт!
          Поняв, что Шаймухамметов не умер, и инстинктивно уверовав, что радист не умрёт (вера эта родилась потому, что насмотрелся в госпиталях на войне таких тяжёлых раненых, что ни за что не скажешь, что они выживут, а они вопреки всему выживали), Маргания, чтобы подбодрить Милевича, а больше от ненависти к Быстрину, взорвался, вновь наливаясь краской и злобой:
          - Малчат!.. Убрат его отсюда! - он повернулся к Милевичу: - Распустылыс, понимаешь! Я ни хачу, ни желаю с ним говорит! Это… это… хулиган, а ни офицер! Грубиян, понимаешь, псых! - коверкал он слова от волнения особенно. - Как ви толко допускатэ его к палётам?!
          Озверел и Быстрин:
          - Почему ты, гад, не привёз в госпиталь вовремя?! Привыкли, сволочи, что всем довольный народ!..
          Маргания дрогнул опять:
          - Я прывёз, шьто тыбе ещё надо! Отравлений, тяжолий слючай, ну и что?!. Будет жить твой солдат. Пачиму так со мной разгавариваишь?!.
          - Ах, ты ж, .. твою мать! Врачи говорят, что не ручаются, а ты мне тут… - Быстрин схватил возле стола табуретку, рванулся к майору.
          Маргания легко, как ребёнка, сжал Быстрина своими огромными сильными ручищами, ударил головой о стену. Лётчик сразу обмяк.
          Увидев испуганное, белое лицо Милевича, на котором ещё отчётливее, чем обычно, проступили веснушки, Маргания бросился к медицинской аптечке на полках, схватил там пару марлевых бинтов и, разматывая один из них, принялся вязать Быстрину руки, а потом и ноги. Сзади него испуганно раздалось:
          - Что вы делаете?!.
          - А что же ещё надо делат с псыхом?
          Видя, что Быстрин открыл глаза, Маргания, словно оправдываясь перед больным за крутые, но вынужденные меры, пробормотал:
          - Тыбя самово надо лечит! Ти - не лётчик, псых! Тыбя нилза дапускат полёт!
          Быстрин начал дёргаться, истерично ругаться, и перепуганный Милевич ринулся было развязывать его, но Маргания не дал.
          - Не нада, Юлий Григорьевич! - остановил он подполковника преграждающей, как шлагбаум, рукой. – Пускай палежит, успакоица.
          Чтобы не слушать ругани, врачи ушли в другой кабинет и стали совещаться. Милевич в тревоге спросил:
          - Шемико Теймуразович, что там произошло, расскажите?
          - А что могло произойти, ничего не праизашло! - Маргания развёл львиные руки. - Привёз в тяжёлом состоянии. Врачи приняли, начали промыват желудок. Всо! Что ещё можно делат?
          - Так чего же он? - Милевич кивнул на дверь, за которой матерился Быстрин.
          - Расстроился человек, солдата жалко. Мне самому жалко, надо подождать! - Маргания увидел на полке медицинские книжки лётчиков, подошёл к ним и начал перебирать. Найдя книжку Быстрина, принялся её читать, перелистывал. Сзади него ныл Милевич:
          - Нехорошо у нас получилось, Шемико Теймуразович. Надо бы развязать: дежурный всё видел, могут быть неприятности. Особенно, если умрёт этот… как его… Мухаметов.
          - Не умрёт! - твёрдо сказал Маргания, чтобы укрепить свой дух и дух Милевича, готового переметнуться на сторону Быстрина. И вдруг обрадовано воскликнул: - Ну вот, я же говорил!.. Ранений в голову, в 43-м году: асколочний. Вах, как жалка! Ему нилза валнаваца. Такой молодой - 30 лет толко!
          Понимая, куда клонит коллега и на что намекает, Милевич растерянно закивал:
          - Да-да… я доложу командиру… Но - лишь при условии, если радист выздоровеет, не умрёт.
          Маргания будто не слышал:
          - Этого Быстрина надо тоже госпитал атправлят: убьётся! Пагубит весь экипаж…
          Милевич понял: объявить Быстрина не вполне нормальным - единственный выход из создавшегося положения. В противном случае он возбудит дело против них: и по доставке радиста в госпиталь несвоевременно, и по рукоприкладству к нему самому. Правда, в обоих случаях вся тяжесть вины ляжет на Маргания, но могут и самого обвинить: почему не стал промывать желудок безотлагательно? Оправдывайся тогда, доказывай, кто виноват больше. Лучше уж пусть доказывает Быстрин пока, а там видно будет…
          С этого простого решения всё и пошло. Шаймухамметов на счастье врачей выздоровел, а Быстрин не мог ничего доказать - его начали таскать по медицинским комиссиям. И каждый раз, когда он пытался доказать психиатрам, что совершенно здоров, он выходил из себя, губы его тряслись, лицо становилось белым, и к полётам его не допускали.
          - Да я же всё время летал, ле-тал, доктор! Что вы мне голову морочите! Я же раньше все ваши комиссии проходил! Что же изменилось с тех пор?!
          Уговоры не помогали. Лётчик писал рапорт за рапортом, но ни один невропатолог не решался взять на себя смелость допустить его к полётам - знали пословицу: народ всегда егозит жалобы писать. Новая это была пословица, рождённая наверху. Да и без неё не было ни у кого уверенности, что Быстрин не разобьётся. А если разобьётся, кто будет тогда отвечать? Был, скажут, сигнал от полкового врача? Был. А вы - допустили его. Вот и отвечайте теперь. Об истории, с которой всё началось, и не вспоминал больше никто – Шаймухамметов жив, свидетелей у него нет, а вот как вёл себя Быстрин, свидетели были. Да и при чём тут этот радист, которому показалось от страха, что он умирает? Ерунда всё…
          Быстрин почернел от бесплодной борьбы, глаза провалились, похож стал на затравленного волка. Начались головные боли, бессонница - типичные симптомы всех психов на свете.
          А время шло. Лосев не решался больше настаивать на перекомиссиях, сам видел - лётчик стал невменяем. Надо было что-то предпринимать: из-за Быстрина сидел на земле весь экипаж. Штурман так прямо надоел своими жалобами.
          Выход неожиданно подсказали в самом госпитале. На последней медицинской комиссии было принято решение: послать лётчика на месяц в санаторий. Пусть отдохнёт там, успокоится, и тогда можно сделать ещё одно освидетельствование - окончательное. Это устраивало всех, даже Быстрина и незлопамятного Милевича. Быстрин поцеловал на радостях председателя врачебной комиссии и, счастливый, вернулся в полк за проездными документами.
          Однако прошёл месяц, и Быстрин, посвежевший и отдохнувший, вновь распсиховался на комиссии и погубил себя этим окончательно.
          - Как у вас сон? - спросил невропатолог, осматривая лётчика.
          - Нормальный, доктор.
          Старик-подполковник, продолжая выстукивать Быстрина под коленками молоточком, спокойно сказал:
          - А вот ваш санаторный врач пишет в вашей карточке, что особенных отклонений от нормы нет, но… покуривали вы там по ночам. Было дело, молодой человек?
          Быстрин взвился, как от укуса змеи:
          - А, так за мной, значит, следили?! Всё-таки решили списать?..
          Врач изумился:
          - Ну, что вы?! Зачем же так волноваться. Просто хотел вам сказать: отвыкать надо от скверной привычки.
          - Знаю я вас! Вашего брата задел, так? Вот вы и мстите. А я - здоров. Понимаете, здо-ро-ов!.. И нечего мне, вашу мать, морочить голову вашими бесконечными комиссиями!
          - Ну ладно, - спокойно сказал старик. – Пойдите-ка, батенька, отдохните с полчасика. Потом я вас ещё осмотрю.
          - Что? Никуда я не пойду! Я здоров, понимаете! - кричал Быстрин, надувая пупок. - Сейчас смотрите! Рефлексы - нормальные? И нечего!..
          - Рефлексы? Что ж, рефлексы в норме. Но, как говорят газетчики, очевидности в доказательствах не нуждаются. А вы - всё время доказываете.
          - Я - не газетчик! Идите все к такой матери, хватит с меня!
          - Ну, что же, с меня - тоже.

Продолжение:

Предыдущая часть:

Другие рассказы автора на канале:

Авиационные рассказы:

ВМФ рассказы:

Юмор на канале: