– Слава… – ее голос дрожал, но был тверд. – Это… ужасно. И для тебя. И для меня. Для всех, кто был на борту, и кто их ждал. – Она глубоко вдохнула. – Ты не виноват. Ты выжил. И я… я рада, что ты выжил. Что ты здесь. Сейчас. Со мной.
Зал прилета международного аэропорта «Восток» гудел, как гигантский улей. Диана прислонилась к холодной стене, нервно переминаясь с ноги на ногу. Родители возвращались из долгожданного отпуска в Греции. В руках она сжимала смешной плакат, нарисованный племянником: «Дед и Баба! Скучали как сосиски без горчицы!». Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Еще минут двадцать, и они выйдут сюда, загорелые, уставшие, нагруженные сувенирами и бесконечными историями о море.
Она скользнула взглядом по огромному электронному табло. Рейс SU-241, Москва. Статус: «Прибыл». Время прибытия – 14:20. Сейчас 14:35. Ну вот, задержались на выдаче багажа, как всегда. Диана достала телефон, чтобы написать брату: «Жду. Багажный ад. Скоро выйдут».
Вдруг – резкий, леденящий душу звук. Не крик. Не гудок. А коллективный стон. Рывок сотен голов вверх, к табло. Диана подняла глаза.
Рейс SU-241. Статус мигал кроваво-красным: «ИНФОРМАЦИЯ УТОЧНЯЕТСЯ».
Тишина. Гулкая, звенящая. Потом – как прорвало плотину.
– Что случилось?! – крикнул кто-то рядом.
– Где информация? Почему не говорят?!
– Мама! Мама летела этим рейсом! – завопила девушка, хватая соседа за рукав.
Диана стояла, как вкопанная. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. «Нет. Нет-нет-нет. Просто задержка. Технические неполадки. Посадка на запасной аэродром». Она лихорадочно набирала номер отца. «Абонент временно недоступен». Матери – то же самое.
Потом прибежали сотрудники аэропорта, бледные, с перекошенными лицами. Потом – первые обрывочные новости на телефонах у встречающих, переходящие в шепот, а потом в истерический вопль:
– Самолет… упал… под Тулой…
– Говорят, взрыв… все погибли…
– Нет, не все! Кто-то выжил! Слышала?!
Диане стало плохо. Мир поплыл. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь удержаться на ногах. Плакат с сосисками бесшумно соскользнул на пол. Вокруг нее бушевал ад: рыдания, крики отчаяния, попытки штурмовать служебные двери, требовать правды. Она видела это как сквозь толстое, мутное стекло. Ее личный ад был тихим и абсолютно безвоздушным.
Наконец, вышел представитель авиакомпании. Мужчина в строгом костюме, с лицом маской. Его голос, усиленный микрофоном, звучал механически:
– Уважаемые встречающие рейса SU-241… С глубоким прискорбием вынуждены сообщить… Самолет потерпел крушение в Тульской области… Спасательные службы работают на месте… Информация о пострадавших… уточняется… Пожалуйста, сохраняйте спокойствие… Для родственников организован зал ожидания…
«Уточняется». Эти слова прозвучали как приговор. Диана не пошла в зал. Она развернулась и пошла прочь, сквозь толпу безутешных людей, сквозь гул, сквозь собственную онемевшую боль. Она шла к выходу, к такси, к пустой квартире, где на полке в прихожей все еще стояли папины тапочки, а на кухне – мамина любимая кружка с котом.
---
Два года. Два года похорон под холодным осенним дождем. Два года пустоты, которая не заполнялась ни работой, ни попытками брата «вернуть ее к жизни». Два года тикающих часов в слишком тихой квартире. Два года избегания новостей об авиации, рекламы турагентств, вида самолетов в небе.
И вот – Сочи. Попытка сбежать. От воспоминаний, от жалости в глазах знакомых, от самой себя. Море должно было помочь. Солнце – растопить лед.
Она сидела на набережной, наблюдая, как волны лижут бетон. На соседней скамейке мужчина лет сорока пытался уговорить своего буйного спаниеля не есть выброшенную кем-то шаурму. Собака была непреклонна.
– Барсик, ну пожалуйста! Это же отрава! – умолял мужчина, дергая поводок.
Барсик рычал на шаурму, как лев на гладиатора.
Диана невольно рассмеялась. Смех прозвучал непривычно, хрипло.
Мужчина обернулся, смущенно улыбнулся:
– Извините за цирк. Уговариваю его вести здоровый образ жизни. Безуспешно. – Он отчаянно рванул поводок, и Барсик, наконец, отступил от вожделенной добычи, недовольно ворча. – Слава, кстати. – Он протянул свободную руку.
– Диана. – Она пожала ее. Рука была теплой, сильной.
Так началось. Слава оказался удивительно легким в общении. С самоиронией, с добрым юмором, с умением слушать. Они обнаружили, что живут в одном городе, в часе езды друг от друга. Их совместное время в Сочи превратилось в череду долгих прогулок, ужинов в уютных кафешках под шум прибоя, смешных историй о курортных приключениях и разговоров обо всем на свете – от книг до абсурдности жизни. Барсик стал их негласным талисманом.
Диана ловила себя на мысли, что смотрит на Славу все чаще. На его морщинки у глаз, появляющиеся, когда он смеялся. На спокойную уверенность в движениях. На то, как он внимательно смотрел на нее, когда она говорила. В ее душе, затянутой пеплом, теплился огонек. Теплый и тревожный.
Они влюбились. Тихо, неожиданно, как будто море и солнце сделали свое дело. Последний вечер. Ужин в ресторанчике на берегу. Вино. Шум волн. Трепетное ощущение чего-то хрупкого и важного. Они договаривались встретиться дома, продолжить то, что началось здесь.
– Знаешь, – сказала Диана, глядя на огонек свечи, – я давно так не… не чувствовала себя живой. После… После того, что случилось.
Слава наклонил голову:
– После чего?
Она глубоко вздохнула. Рассказывать всегда было больно. Но ему… ему она хотела рассказать.
– Два года назад… мои родители погибли. В авиакатастрофе. Рейс SU-241. Они возвращались из отпуска. Я… я встречала их в аэропорту.
Она не смотрела на него, но почувствовала, как он замер. Атмосфера вокруг них изменилась. Стала плотной, тяжелой. Она подняла глаза.
Лицо Славы было каменным. Все тепло, вся легкость мгновенно испарились. Глаза стали темными, бездонными. Он сжал стакан с водой так, что костяшки пальцев побелели.
– SU-241? – его голос был чужим, хриплым. – Тула?
Диана кивнула, ошеломленная его реакцией.
– Да… Ты… ты слышал об этом?
Он отодвинул стул, встал. Выглядел внезапно очень усталым.
– Диана… мне… мне нужно подышать. Прости. – Он бросил на стол купюру, достаточную покрыть счет. – Я… позвоню. Завтра. Договорились же о встрече дома? Мы… поговорим. Обязательно поговорим.
Он ушел быстро, почти бегом, не оглядываясь. Диана сидела одна, сжимая в руках платок, с ощущением, что теплый песчаный замок, который они так старательно строили все эти дни, только что смыло ледяной волной. Что он знал? Что случилось?
---
Номер Славы. Темнота. Он не включил свет. Стоял у окна, глядя на черное море, сливающееся с черным небом. В ушах стоял гул – тот самый, из-за которого он первые полгода после катастрофы почти не слышал. Гул падающего самолета. Гул тишины после взрыва. Гул боли в каждом сломанном ребре, в разорванных связках, в пробитом легком.
Он знал списки погибших наизусть. Каждую фамилию. Каждое имя. Он выжил. Чудом. Второй пилот. Единственный выживший. Два года реабилитации. Два года кошмаров, вины и вопроса «Почему я?». Два года попыток заново научиться жить. Он сменил работу, сменил город на время, купил буйного Барсика, чтобы было ради кого вставать утром. И вот Сочи. Попытка дышать полной грудью. И она. Диана. Светлая, смешная, ранимая. Та, что заставила его забыть о боли. Хотя бы на время.
И она встречала их. В аэропорту. Прошла через опознание… Похороны…
Как ей сказать? Как произнести: «Я тот, кто выжил. Я был в кабине, когда твои родители, возможно, пили сок или смотрели фильм. Я не смог ничего сделать. Я выжил, а они – нет»?
Он боялся. Боялся увидеть в ее глазах ненависть. Обвинение. Боль, причиненную им лично. Боялся, что хрупкий мир, который они начали строить, рассыплется в прах. Но молчать? Обманывать? Это было невозможно. Он взял телефон. Набрал ее номер. Сбросил. Еще раз. Сбросил. Завтра. Дома. Надо встретиться. Надо сказать правду. Как бы ни было страшно.
---
Встреча дома. Не кафе. Не ресторан. Парк. Нейтральная территория. Диана пришла первой. Сердце колотилось. Она видела его издалека. Он шел медленно, словно против сильного ветра. Барсика не было.
Они сели на скамейку. Молчание висело между ними, тяжелое и неловкое.
– Диана, – начал он, не глядя на нее, – то, что я скажу… Это будет тяжело. Для тебя. Я… я не знал. Не мог знать. В Сочи… я просто пытался жить.
Он замолчал, собираясь с духом. Диана ждала, затаив дыхание.
– Рейс SU-241. Я… я был его вторым пилотом.
Диана вздохнула резко, как будто ее ударили в живот. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Картинки из прошлого нахлынули с невероятной силой: красное табло, вопли в аэропорту, гроб с маминым профилем под дождем… И он. Он был ТАМ. В центре этого ада.
– Ты… – она прошептала. – Ты… выживший? Тот самый?
Слава кивнул, наконец посмотрев ей в глаза. В них читалась мука и ожидание удара.
– Да. Я единственный, кто… кто вышел живым. Чудом. Меня вытащили из-под обломков кабины. Шесть месяцев комы. Потом… годы реабилитации. Сломанные кости, ожоги… и вот это. – Он постучал пальцем по виску. – Кошмары. Чувство вины. Вопрос "почему я?" без ответа.
Он рассказал ей скупо, без пафоса, как это было. Как отказали системы. Как они боролись до последнего. Как все рухнуло. Как он очнулся уже в больнице, прикованный к аппаратам. Как учился ходить заново. Как пытался понять, как жить с этим грузом.
Диана слушала. Не перебивая. Слезы текли по ее лицу, но она их не замечала. Она смотрела на этого человека. Сильного и сломанного одновременно. Выжившего. Виновного лишь в том, что ему повезло чуть больше, чем другим. В ее душе боролись шок, боль старой раны и… странное чувство общности. Они оба были жертвами того дня. Он – физически, она – душевно. Оба несли свои шрамы.
Он замолчал, ожидая приговора. Отвержения. Проклятий.
Диана медленно протянула руку. Коснулась его руки. Той самой, которая так уверенно держала штурвал, а потом цеплялась за жизнь.
– Слава… – ее голос дрожал, но был тверд. – Это… ужасно. И для тебя. И для меня. Для всех, кто был на борту, и кто их ждал. – Она глубоко вдохнула. – Ты не виноват. Ты выжил. И я… я рада, что ты выжил. Что ты здесь. Сейчас. Со мной.
Он посмотрел на нее, не веря своим глазам. Не видел ненависти. Видел боль – общую боль – и… принятие. Хрупкое, как первый лед, но настоящее.
– Ты… прощаешь? – прошептал он.
– Прощать нечего, – покачала головой Диана. – Ты не убивал их. Ты пытался спасти. Ты тоже пострадал. Мы оба… мы просто оказались по разные стороны одной страшной черты. И теперь… – она сжала его руку, – теперь мы по эту сторону. Вместе.
Они не бросились в объятия. Не засыпали друг друга поцелуями. Они сидели на скамейке в парке, держась за руки, как два потерпевших кораблекрушение, нашедших наконец клочок суши. Общая трагедия не исчезла. Она осталась между ними, как глубокий каньон. Но они нашли мост. Мост понимания и общей потери.
Эпилог
Они продолжали встречаться. Было нелегко. Иногда Диана ловила себя на том, что смотрит на Славу и видит не его, а тень того самолета. Иногда он просыпался ночью от кошмаров, и она держала его за руку, пока дрожь не проходила. Они говорили о родителях. Он рассказывал то, что знал о последних минутах рейса – не технические детали, а общую картину, стараясь быть максимально честным и бережным. Она делилась воспоминаниями о них.
Барсик стал их общим лекарем. Его бестолковое веселье разряжало самые тяжелые моменты. Они учились жить не несмотря на прошлое, а включая его в свою новую реальность. Боль не исчезла. Но она стала их общей территорией, которую они осваивали вместе, шаг за шагом. И в этой совместной дороге, против всех ветров прошлого, рождалось что-то новое. Хрупкое. Терпеливое. Надежное. Как якорь, брошенный не в бездну утраты, а в почву новой, сложной, но все же возможной жизни.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕