– Я… вернулась, – проговорила Яна, и ее голос звучал чужо, мертво. Глаза скользнули по дивану, по бокалам, по лицу девушки. – Очевидно, не вовремя. Мешаю вашему… осознанию?
– Не начинай! – рявкнул Юрий, вскакивая. – Ты сама уехала! Выключила телефон! Я не знал, когда ты вернешься! А тут Света… мы просто… поговорили! Она меня поддержала!
Дом напоминал не жилище, а эпицентр только что завершившегося апокалипсиса. Воздух гудел от невысказанных обид, а на полу, будто осколки после бомбежки, валялись обрывки фраз, брошенные с такой силой, что, казалось, они должны были оставлять вмятины на паркете.
Юрий, краснорожий, с набухшей височной веной, тыкал пальцем в сторону кухни, где, как ему казалось, вечно царил хаос по вине Яны.
– Семь лет! Семь лет я слышу одно и то же: "Юра, помой посуду", "Юра, убери игрушки", "Юра, почему ты никогда не выносишь мусор вовремя?"! Ты сама хоть раз задумывалась, что я тоже устаю? Что я не робот? Что у меня после работы сил нет, а тут еще твой вечный писк!
Яна, стоявшая у окна, будто ища спасения в темноте за стеклом, резко обернулась. Глаза – озера слез, но горели они не водой, а огнем.
– Мой писк? О, это великолепно! Ты забыл, кто последний раз водил детей к врачу? Кто сидел с Лизой, когда у нее была температура сорок? Кто помнит, какого размера им нужны ботинки? Да ты даже кактус на подоконнике поливаешь чаще, чем должен проявляешь внимание к собственной семье! Ты живешь здесь, как постоялец! "Пришел, поел, поспал, ушел к друзьям"! Это твой девиз!
– Зато я обеспечиваю! – рявкнул Юрий, ударив кулаком по дверному косяку. Звякнула посуда в серванте. – Крыша над головой, еда, одежда, игрушки – это все я! А твоя благодарность? Вечные упреки и нытье! Может, тебе еще тапочки подать и спину растереть?
– Обеспечиваешь? – Яна фыркнула, и этот звук был ледяным. – Да, обеспечиваешь меня работой на три ставки: повара, уборщицы, няни и психотерапевта! Какие твои деньги, Юра? Это наши деньги! А моя работа здесь – она что, бесплатная? Она что, не считается? Ты хоть раз спасибо сказал просто за то, что у тебя чистые носки есть?
Ссора катилась, как снежный ком с горы, обрастая новыми, старыми, реальными и надуманными обидами. Дети – пятилетний Максим и трехлетняя Лиза – слава богу, были у бабушки в деревне. Иначе этот адский концерт взаимных уничтожений травмировал бы их навсегда. Были произнесены слова, которые, как битое стекло, уже невозможно было собрать обратно: "беспомощный", "истеричка", "эгоистка", "лентяй", "я разлюбила тебя", "ты меня никогда не понимал".
– Все! Хватит! – Юрий схватил куртку со стула, движения резкие, злые. – Я не могу больше этого слушать! Не могу дышать этим воздухом! Я ухожу!
– Уходи! – выкрикнула Яна, и голос ее сорвался. – Уходи к своим друзьям-алкоголикам! Может, они тебя поймут и пожалеют! Тебе только это и нужно!
Хлопнула входная дверь. Грохот был таким, что задрожали стены. Потом – гробовая тишина. Тишина, густо замешанная на яде только что сказанного. Яна медленно сползла на пол, обхватив колени. Семь лет. Двое детей. И ощущение, что все рухнуло в одно мгновение. Как жить дальше? Как смотреть ему в глаза? Как забыть эти слова? В голове был хаос, сердце билось где-то в горле, предательски сжимая его.
Она доползла до телефона. Единственный человек, кто мог сейчас понять – подруга Оля.
– Оль… – голос был сиплым от слез. – Мы… Мы с Юрой… Это был кошмар… Такое… Я не знаю… что делать…
Оля выслушала, не перебивая, лишь изредка вздыхая в трубку. Потом сказала твердо:
– Ян, дыши. Глубоко. Слушай меня. Ты не можешь сейчас оставаться в этой консервной банке с отравленным воздухом. Тебе нужно уехать. Сейчас же. Куда угодно. В соседний город, к тете Зине, на море, черт возьми, хоть в соседний парк, но подальше от этого дома и его воспоминаний. И выключи телефон. Выключи наглухо. Дай себе время. Дай ему время остыть и осознать весь этот ужас. Ты задыхаешься. Тебе нужен глоток воздуха. Чистого воздуха. Поезжай.
---
Совет Оли прозвучал как приговор и одновременно как спасение. На автомате, все еще дрожа, Яна собрала небольшую сумку. Написала записку, короткую, без эмоций: "Юра, мне нужно время. Уехала на пару дней. Не ищи. Не звони. Яна." Прилепила ее магнитом к холодильнику. Выключила телефон. Выключила его с каким-то болезненным облегчением. Мир замолчал.
Она села на первый попавшийся автобус до ближайшего крупного города. Два дня. Всего два дня. Она бродила по незнакомым улицам, сидела в тихих кафе, смотрела на чужих людей, на чужую жизнь. Ела, когда хотелось. Спала, когда валилась с ног. Плакала в номере гостиницы. Но постепенно, очень медленно, острая боль начала притупляться. Гнев сменился усталостью, а усталость – странным спокойствием. Она дышала. Она думала о детях в деревне, о маме. О том, что жизнь, возможно, не закончилась. Что нужно собраться. Что можно попробовать поговорить с Юрой… спокойно. Как взрослые люди. Решение вернуться созрело само собой. На третий день, с каким-то новым, хрупким чувством надежды, она села на обратный автобус.
Дорога казалась короче. Она почти улыбалась, глядя в окно, строя в голове планы разговора. Подъезжая к дому, даже почувствовала легкое волнение – как перед свиданием. Может, этот кризис был нужен? Может, он все осознал?
Она тихо открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли незнакомые женские туфли на шпильке. Яна замерла. Сердце упало куда-то в бездну. Из гостиной доносились смех и тихая музыка. И голос Юрия – расслабленный, довольный, которого она не слышала… годами.
Яна вошла в гостиную. Юрий и… молодая, яркая девушка сидели на диване, близко-близко. На столе – бокалы, остатки ужина. Юрий поднял глаза. Увидел Яну. Весь его вид – расслабленность, довольство – сменился паникой, переходящей в агрессию.
– Яна?! Ты… что ты здесь делаешь?! Ты же писала, что уехала!
Девушка испуганно втянула голову в плечи.
– Я… вернулась, – проговорила Яна, и ее голос звучал чужо, мертво. Глаза скользнули по дивану, по бокалам, по лицу девушки. – Очевидно, не вовремя. Мешаю вашему… осознанию?
– Не начинай! – рявкнул Юрий, вскакивая. – Ты сама уехала! Выключила телефон! Я не знал, когда ты вернешься! А тут Света… мы просто… поговорили! Она меня поддержала!
– Поддержала? – Яна медленно оглядела комнату. Ее взгляд упал на спинку кресла. Там небрежно висело… женское кружевное белье. Не ее. И на журнальном столике, рядом с бокалом девушки, лежала одна сережка – стильная, в виде маленького пингвина. – Очень… наглядная поддержка, Юра. Особенно бельем на кресле и сережкой на столе. Очень трогательно.
Девушка – Света – ахнула и бросилась собирать свои вещи. Юрий побагровел.
– Это не то, что ты думаешь! – заорал он, но в его глазах читалась ложь и паника. – Ты все испортила! Как всегда! Ты сама виновата, что уехала! Что ты хотела?
Новая ссора. Еще более грязная, еще более унизительная. Обвинения летели с обеих сторон, но теперь в голосе Яны не было истерики. Была ледяная, мертвая ясность. Она видела его – жалкого, оправдывающегося лжеца. Видела его любовницу, спешно натягивающую туфли. Видела крах всего, во что она еще пыталась верить по дороге домой.
– Хватит, – сказала она тихо, но так, что Юрий на мгновение замолчал. – Просто… хватит. Говорить не о чем.
Она развернулась и пошла в спальню. Не стала кричать, не стала ничего выяснять. Просто начала быстро, методично собирать большую сумку – свою и детей. Вещи летели в нее без разбора. Юрий стоял в дверях, что-то кричал, но она его не слышала. Единственная мысль: Дети. Мама. Деревня. Уехать. Сейчас же.
Она прошла мимо него, как мимо мебели, толкнула растерянную Свету, вышла на улицу и поймала первую такси. "На автовокзал. Быстро". Телефон она так и не включила.
---
Деревня встретила ее запахом свежескошенной травы, дымком из печной трубы и криком радости детей: "Мама! Мама приехала!". Мама, Валентина Ивановна, женщина с руками, привыкшими к труду, и мудрыми, усталыми глазами, сразу все поняла. Не расспрашивала, просто крепко обняла дочь: "Ну, заходи, дочка. Отдыхай. Все наладится".
Но "отдыхать" в понимании Валентины Ивановны значило работать. На второй день, видя, как Яна бесцельно бродит по огороду, будто тень, мать сунула ей в руки тяпку и ведро.
– Вот тебе грядка с сорняками. Знаешь, что делать. Руки работают – голова отдыхает. А то вся извелась, как та муха в паутине.
И Яна начала копать. Сначала механически, зло выдергивая сорняки. Потом все азартнее. Земля была плотной, живой. Солнце припекало спину. Пот заливал глаза. Физическая усталость вытесняла душевную боль, выжигала яд обид. Дети копались рядом, "помогали", пачкались, смеялись. Вечером она валилась с ног, но сны были без кошмаров. Она помогала маме с заготовками: мыли банки, резали овощи, варили варенье из смородины, кислое, как ее нынешняя жизнь. Простота и цикличность деревенского быта действовали как терапия.
А потом в соседний, долго пустовавший дом, приехал Максим. Не просто Максим, а Максим Петров, ее одноклассник. Тот самый, о ком она тайком вздыхала в десятом классе, прежде чем встретила Юрия. Он приехал на все лето – отдохнуть от города, поработать удаленно. Встреча была неловкой, смешной: Яна, в старой футболке и резиновых сапогах, с ведром картошки, он – городской щеголь, выгружающий чемоданы.
– Яна?! Боже, это ты? – его лицо расплылось в искренней улыбке.
– Макс? Ого! Давно не виделись! – Яна смущенно поправила сбившиеся волосы, чувствуя себя неряхой.
Соседство сближало быстро. Совместные походы за грибами и ягодами. Помощь по хозяйству. Вечера на крылечке с чаем и разговорами под треск цикад. Говорили о школе, о смешных случаях, о жизни. Максим был спокойным, внимательным, с добрым юмором. Он слушал. По-настоящему слушал. И смотрел на нее не как на вечно уставшую мать и жену, а как на женщину. Яна ловила себя на том, что смеется чаще, что смотрит в зеркало дольше, что ждет вечера, чтобы увидеть соседа.
Прошло время. Дети обожали "дядю Максима". Яна ловила на себе его теплый взгляд. И однажды, когда они чинили забор между участками, их руки случайно коснулись. И не отодвинулись. Потом был неловкий поцелуй у колодца, смех, смущение, и… чувства, давно забытые – легкие, как летний ветерок, и такие же непредсказуемые. Они влюбились. Тихо, без пафоса, как будто это было самым естественным продолжением их лета.
И тут, как гром среди ясного неба, приехал Юрий. Похудевший, осунувшийся, с огромным букетом и глазами, полными покаяния.
– Янка… Прости. Я был скотиной. Идиотом. Я все осознал. Без тебя… там пустота. Я люблю тебя. Люблю детей. Давай все начнем сначала? Я все исправлю. Клянусь! – Он пал на колени прямо на пороге маминого дома.
Яна смотрела на него. Видела искренность (или отличную игру?). Вспоминала Свету и сережку-пингвина. Но еще сильнее вспоминала семь лет, детей, общую историю. И страх перед неизвестностью. Максим… это было так ново, так хрупко. А Юрий… это было привычно. Пусть и больно. Мама вздыхала: "Решай сама, дочка. Только сердцем слушай". Но сердце Яны было перепутано проводами обид, надежд и страха.
Она посмотрела на детей, с надеждой смотревших на отца. Вздохнула. Глубоко.
– Хорошо, Юра. Давай попробуем. Но… – она посмотрела ему прямо в глаза, – это последний шанс. Честно.
Она простила. Они вернулись в город. Юрий первое время старался: мыл посуду, играл с детьми, дарил цветы. Но постепенно все начало возвращаться на круги своя. Старые привычки, легкое раздражение, вечная "усталость". Яна пыталась, но в душе оставалась пустота. И невысказанная тоска. Она часто вспоминала деревню. Солнце. Запах земли. Смех детей. И… Максима. Его спокойную улыбку, его руки, чинившие забор. Эти воспоминания были как светлячки в темноте – маленькие, теплые, но такие далекие. Она грустила. Тихо, про себя.
Эпилог
Прошло полгода. Обычный день. Яна вернулась с работы чуть раньше. В прихожей – снова незнакомые туфли. Дорогие. В спальне… на полу, возле кровати, валялось женское кружевное белье. И на тумбочке, рядом с часами Юрия, лежала одна сережка. На этот раз – в виде крошечного бриллиантового слоненка.
Ссора была короткой, как выстрел. Без криков, без слез. Только ледяные вопросы и такие же ледяные, трусливые оправдания Юрия. Яна не стала ничего собирать. Просто повернулась и ушла. Не к маме сразу, а сначала к Оле.
– Ну? – Оля смотрела на подругу поверх чашки капучино. Лицо Яны было каменным. – Совенок или пингвин на этот раз?
Яна горько усмехнулась.
– Слоненок. Бриллиантовый. Видимо, статус любовницы вырос. – Она покрутила ложкой в пустой чашке. – Оль, я… я не знаю. Видимо, это моя судьба. Вот так. Терпеть. Прощать. Смотреть сквозь пальцы. Что поделать, раз уж связала себя узами… Дети… – Голос ее дрогнул.
Оля резко поставила чашку.
– Судьба? – фыркнула она. – Ян, хватит нести этот бред! Какая еще судьба? Ты сама выбираешь! Судьба – это когда метеорит на голову. А это – твой выбор. Ты выбрала вернуться к нему, зная, на что он способен! Ты выбрала простить измену! Ты выбрала закрыть глаза тогда, в деревне, на… на того Максима! Ты сама держишься за этого человека, который тебя унижает с завидной регулярностью!
– Но что я могу сделать? – прошептала Яна, и в ее глазах мелькнуло знакомое Оле бессилие. – От меня ничего не зависит! Он такой! Я не могу его изменить! Не могу заставить любить и уважать себя! Я пробовала…
– Не можешь изменить его! – перебила Оля, ее голос стал жестче. – Но ты можешь изменить свою реакцию! Можешь перестать быть тряпкой! Можешь выгнать его к чертовой матери! Можешь подать на развод! Можешь бороться за детей! Можешь начать жить для себя! Максим… он же звонил тебе, писал! А ты? Ты выбрала Юру и его слоников! Потому что это проще! Потому что страшно что-то менять!
Яна смотрела в окно, на улицу, где спешили люди. Каждый – со своей жизнью, своими выборами.
– Страшно, – тихо согласилась она. – И… не знаю как. И… дети. И… а что, если с Максимом тоже не получится? А если я останусь одна? А если… – Она замолчала, снова обхватив чашку холодными руками. – Нет, Оль. Ты не понимаешь. Это сильнее меня. Ничего нельзя изменить. Ничего не зависит от меня. Видимо… терпеть – мой крест.
Оля вздохнула, разочарованно и с жалостью. Она отодвинула свою чашку.
– Ладно, Ян. Ладно. Пей свой остывший кофе. Но запомни: дверь – она всегда есть. И ключ от нее – у тебя в кармане. Просто решись его достать и повернуть. Пока ты веришь в эту свою "судьбу-тряпку", ничего не изменится. – Она встала. – Позвони, если передумаешь. Хотя бы пожаловаться на нового зверя в его любовницком зоопарке. Пингвин, слон… угадаю, в следующий раз будет коала?
Оля ушла, оставив Яну одну с ее остывшим кофе и невероятно тяжелой, знакомой мыслью: ничего нельзя изменить. Ничего не зависит от меня. Просто терпеть… И где-то очень глубоко, под толщей этой привычной горечи, шевелилось крошечное, почти задавленное чувство стыда. Стыда за свою слабость. Или за то, что она позволила Оле так резко ткнуть ее в эту слабость? Она не знала. Она просто сидела, смотря в пустую чашку, как в черное зеркало своей "судьбы".
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕