Вижу, как Сергей, мой Сережа, примчался в морг. Как он рухнул на колени перед этим столом с моим... этим. Как кричал, не своим голосом, бился кулаками о стену. Как его выводили под руки.
Сядь поудобнее, если можешь. Это буду я... точнее, то, что от меня осталось. История моя – как разбитая ваза: осколки острые, картина не цельная, но склеить можно, правда, узор уже не тот. Поведаю тебе ее, как умею – с горечью, с любовью, и да, с тем самым нашим черным юморком, что всегда нас выручал.
Помнишь тот проклятый дождь? Ливень, как из ведра. Я бежала от метро, зонт – этот предатель – вывернулся наизнанку. На каблуках, с пакетами (ужин для моих мужчин!). На тротуаре плитка, новая, как на зло, скользкая, как каток. Видела ту черную машину. Мчалась, будто за ней гнались демоны. Я поскользнулась... и вылетела прямо под колеса. Не больно было. Странно. Просто громкий хруст, похожий на то, как Максим ломает шоколадку. Темнота. Тишина. А потом... я была здесь. Где-то над этим хаосом: мигалки, крики, мое тело, накрытое чем-то черным, мой любимый зонт, искореженный, валяющийся в луже. Абсурд. Умереть из-за дурацкого зонтика и мокрой плитки. Вот тебе и "быт убивает". Убил в буквальном смысле.
И вот я смотрю. Сверху. Как в самом дешевом сериале, только боль – настоящая, хоть я ее и не чувствую. Вижу, как Сергей, мой Сережа, примчался в морг. Как он рухнул на колени перед этим столом с моим... этим. Как кричал, не своим голосом, бился кулаками о стену. Как его выводили под руки. Видела глаза наших мальчишек: семилетнего Антона и пятилетнего Егора. Глаза потерянных котят. Они не плакали. Просто смотрели куда-то в пустоту, цепляясь за руки бабушки. Мир перевернулся. Их мир. Мой мир.
---
После похорон началось... это. Сергей пытался. Боже, как он пытался. Но он был как раненый зверь в клетке из грязной посуды, не глаженых рубашек и вечного вопроса "Что на ужин?".
- Егор, Антон, макароны будем? Или... яичницу? Где сковорода? Черт, она пригорела вчера... Антон, не лезь в холодильник, там... ничего нет. - Сережа лихорадочно копается в шкафу на кухне, лицо серое, щетина в палец.
- Я хочу, как мама делала. С сыром и колбаской, - сказал угрюмо Антон.
- Хочу маму! Где мама?! Ты обещал, что она вернется! – Егор ревет.
Сережа закрывает глаза, опирается о столешницу, голос срывается.
- Егорка... малыш... не плачь... Папа... папа сделает что-нибудь. Смотри, печенье! Мамино любимое! - Хватает пачку, открывает, сует детям. Печенье черствое, купленное еще до....
Сережа опускается на стул, прячет лицо в ладонях. Плечи трясутся. Егор, испугавшись, лезет к нему на колени, тоже ревет. Антон стоит, сжимая в кулаке черствое печенье, смотрит на них с немым укором. Я кричу сверху:
- Нет! Сережа, в морозилке котлеты! Антон, помоги папе! Егорка, солнышко, не плачь!
Но меня не слышат. Только эхо моего бессилия.
Вечера были хуже. Егор просыпался с криками. Сережа засыпал у его кровати, изможденный. Антон замыкался, рисовал могилы и черные машины. Школа звонила: Антон подрался, Егорка не разговаривает. Сергей метался между работой, которая валилась из рук, детьми и этой всепоглощающей пустотой, где раньше была я. Он таял на глазах. Мои сильные, надежные мужчины – разбитые, потерянные.
---
И тут появилась Она. Лена. Бывшая жена Сергея. Мать его старшей дочки, Кати. Они расстались мирно, но давно, еще до меня. Просто не сошлись характерами. Лена – практичная, немного резкая, но с золотым сердцем. Увидела этот ад – и пришла. Без просьб. Без лишних слов.
- Серега, ты похож на выход с того света. Иди душ прими. Пока жив. Мальчишки, идите сюда, тетя Лена принесла гостинцев! - Лена на пороге с сумкой продуктов. - Господи, тут армия голодных солдат прошла? Ладно, разбираться будем. Егорка, давай кастрюльки, поможешь? Антон, мусор вынеси, силач!
- Лен... не надо. Мы справимся.., – растеряно прошептал Сережа
- Да заткнись, Сергей! На кого ты похож? На детей посмотри! Ты не справляешься. И не должен один тащить это. Я пришла помочь. Не для тебя. Для них. И для... нее. – Лена кивнула куда-то в пространство, будто знала, что я здесь, - Она бы не хотела видеть этот бардак и этих потерянных зайчат. Так что иди побрейся. Страшилой ходить не надо.
Она вкалывала как вол: уборка, готовка, суп, правда, однажды был с ее волосом – мы с Сережей потом смеялись, точнее, я смеялась, а он морщился, походы с детьми в парк, разговоры с учителями. Катя стала приезжать, помогать с братьями. Лена вносила в дом порядок, практичность и... жизнь. Дети оживали. Антон перестал драться, Егорка снова заговорил, правда, часто звал Лену "мам", а потом смущенно поправлялся. Сердце сжималось, но... они были сыты, ухожены, делали уроки.
---
И я видела, как Лена смотрит на Сергея. Сначала – жалость, забота. Потом – уважение к тому, как он, сломанный, все равно пытается быть отцом. А потом... свет в глазах. Тот самый. Она влюбилась. В моего Сережу. В вдовца, который ночами перебирал мои вещи и плакал.
- Да, знаю, дура я. Влюбилась как девчонка. В него. В этого... ходячее горе. Он до сих пор о ней говорит, как о живой. Фотографии везде. Смотрит на меня, а видит ее... Но он же хороший, Надь. И дети... они уже как родные. Егорка спит только если я сказку почитаю. А Тоха... вчера бутерброд сам мне сделал. Говорит, "чтобы ты не голодная была". Любить в одни ворота – самое дурацкое занятие на свете. Но уйти я уже не могу. – рассказывала Лена подруге.
А я? Я смотрела на это и... хотела крикнуть. Не от ревности. От отчаяния. "Сережа, очнись! – молилась я в пустоту. – Она здесь! Живая! Любящая тебя и наших детей! Посмотри на нее! Не на мою тень! Возьми ее руку! Будь счастлив! Дай детям маму!" Я видела, как он благодарен Лене. Как ценит ее. Как уважает. Но в его глазах, когда он смотрел на нее, не было того огня, что горел, когда он смотрел на мои фото. Была дружба. Привязанность. Глубокая благодарность. Но не любовь. Не та безумная, всепоглощающая страсть, что была у нас. Моя смерть заморозила его сердце для других. И это было невыносимо.
---
Прошло почти два года. Дети крепко привязались к Лене. Она стала их опорой, их "тетей Леной", которая всегда знает, что делать. Катя и мальчишки подружились. Сергей... научился жить с болью. Работа наладилась. Дом был чистым, уютным, наполненным детскими голосами. Но между Сергеем и Леной – ровная, добрая, платоническая дистанция. Пока однажды Егор не слег с тяжелым гриппом. Температура под сорок, бред. Лена не отходила от его кроватки сутки. Сергей пришел с работы, увидел ее – изможденную, спящую в кресле рядом с Егоркой, держащей его горячую руку в своей.
На следующее утро.
- Спасибо. За все. Ты... ты спасла нас. Всех. – Сергей налил Лене кофе.
- Пустяки. Отлегло? – улыбнулась она.
- Лен... Дети... Они так к тебе привязались. Они... они нуждаются в тебе. Как в маме.
- Сережа...
Сергей перебивает, говорит быстро, будто боится передумать:
- Я не могу дать тебе того, что ты заслуживаешь. Не могу любить тебя... как... ее. Ты знаешь это. Но... я уважаю тебя. Доверяю тебе больше всех на свете. И дети тебя обожают. Егор... он зовет тебя мамой во сне, – он делает паузу, - Выходи за меня, Лена. Ради детей. Дадим им семью. Настоящую. Полную. Я буду... хорошим мужем. Верным. Заботливым. Но... любви, той... не жди. Ты согласна?
Я видела, как Ленино лицо исказилось от боли. Она знала, на что идет. Принять его предложение – значит навсегда согласиться быть второй. Вечной заменой. Но она посмотрела в сторону комнаты, где спали ее дочь и... ее сыновья. Уже ее сыновья. И победила материнская любовь, сильнее собственной обиды и жажды взаимности.
- Да. Согласна. Ради них. И... ради тебя, Сережа. Чтобы ты не был один. Чтобы у тебя был тыл.
Они поженились тихо. Без белого платья, без пышного торжества. Просто расписались. Лена переехала. Она стала женой Сергея Иванова и мамой Антону и Егору Ивановым. Официально. Она водила их в школу, лечила ссадины, ругала за двойки, радовалась пятеркам, целовала на ночь. Сергей был внимательным мужем: помогал, дарил цветы по праздникам, советовался. Они были отличной командой. Но когда он смотрел на нее за ужином, я видела в его глазах благодарность, теплоту, дружбу... и вечную тень моих глаз, смотрящих на него с фотографии на комоде. Он не целовал ее с той страстью, с которой целовал меня. Не шептал безумных слов. Его сердце билось ровно. Оно работало на детей и на долг. Любовь осталась там, на мокром асфальте, под колесами черной машины.
Эпилог
Прошло пятнадцать лет. Сегодня холодный, ясный ноябрьский день. Сергей пришел ко мне. Как каждый год в этот день. Он сел на лавочку у моего камня, положил желтые хризантемы и молча смотрел на буквы: "Любимой жене и маме".
- Привет, солнышко. Прости, что редко... Жизнь, знаешь ли. - поправляя воротник пальто, - пришел рассказать. Все хорошо. Вернее... нормально. Тоха – вымахал, выше меня. Универ заканчивает, программистом будет. Упрямый, как ты. Егор – в десятом классе. Музыкой увлекся. Барабанит что-то днями напролет. Голова болит, но... талантливый, черт бы его побрал.
Легкая улыбка тронула его губы.
- Катя замуж вышла, в прошлом году. Хороший парень. Ждут малыша. Буду... дедушкой, получается. Лена... Лена – молодец. Вытянула всех. Дети ее обожают. И я... я ей бесконечно благодарен. Она... она спасла нас. Дала им маму. Дала мне... покой. Тихий дом. Ты не сердись, ладно? Я старался. Как ты хотела.
Он помолчал, смотря куда-то вдаль, за деревья кладбища. Ветер шевелил его седые виски.
- Знаешь... я все помню. Как пахли твои волосы после дождя. Как ты смеялась, когда у тебя получался этот дурацкий пирог "заячья радость". Как кричала на меня, когда я носки разбрасывал. Как засыпала у меня на плече... Каждый день. Каждый час. Ты здесь.
Он прижал кулак к груди, где сердце.
- Всегда здесь. Люблю. Только тебя. Прости, если... если не смог по-другому. Но дети... они счастливы. У них есть все. Семья. Лена – хорошая мать. И хорошая... жена. Друг. Это то, что я мог им дать. Благодаря ей.
Он встал, погладил холодный камень ладонью.
- Погода портится. Пойду. Они ждут. Егор сегодня на концерте в школе, не пропустить бы. Цветы... они тебе к лицу. До свидания, моя девочка. Моя единственная.
Он развернулся и пошел по аллее, чуть сгорбившись, но твердой походкой. К жизни. К своей семье. К Лене, которая ждала его дома с теплым ужином и новостями о детях. Он нес в своем сердце вечную весну нашей любви и холодную благодарность зимы, что дала ему шанс дать детям будущее. А я... я смотрела ему вслед, переполненная странным чувством: острой, сладкой грустью по тому, что было, и тихой, светлой благодарностью к той, кто стала тем, кем я уже не могла быть. Жить – больно. Умереть – тоже. Но видеть, как твои дети счастливы, пусть и без тебя... это, наверное, и есть самое горькое и самое чистое счастье, доступное таким, как я. Лена, спасибо тебе. Сережа, живи. Дети, будьте счастливы. А я... я всегда буду вашей безумной, всегда спешащей, мамой, которая когда-то не удержалась на мокрой плитке. Люблю... вечно!
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕