Сжимаю чашку с таким усилием, что чувствую, что она сейчас треснет. Не помогает. Дышу через нос, считая до десяти. Тоже бесполезно.
Племянник Виктор стоит в дверях моего кабинета, засунув руки в карманы джинсов, с этим своим выражением лица "я-ничего-такого-не-сказал". Приехал месяц назад вместе с моей сестрой Леной и сразу решил, что может тут командовать.
А ведь я просила — всего лишь просила — не трогать мой кабинет. Единственное место в доме, которое осталось моим после смерти Павла. Даже не комната, а маленькая пристройка с окном в сад, где стоит его старое кресло и книжные полки.
— Тёть Надь, Вы меня слышите? — Виктор делает шаг вперёд. — Мне нужно пространство для учёбы. Я не могу заниматься в гостиной, когда мама смотрит свои сериалы.
Делаю глоток остывшего чая. Горький. Как и этот разговор.
— Я уже объяснила, Витя. Кабинет не обсуждается.
***
Лена позвонила месяц назад, рыдала в трубку. Крыша дома, где находится её квартира, которая ей досталась после тяжёлого развода с мужем, протекла и залила всю ее квартиру и она непригодна для жилья, пока не будет сделан капремонт. А ещё, что её сыну Витюше нужно готовиться к поступлению. Я не колебалась ни секунды. Конечно, приезжайте. Места хватит. Поживёте, пока все не нормализуется.
Ей всегда везло на мужчин, которые сначала обещают золотые горы, а потом испаряются, оставляя долги и разбитое сердце. А мне везло на возможность быть "старшей ответственной сестрой", которая всё исправит.
Первая неделя прошла в нервной вежливости. Лена готовила щи-борщи, Виктор делал вид, что помогает по дому. Я пыталась не замечать брошенные повсюду вещи, волосы в ванной и исчезающую с пугающей скоростью еду из холодильника.
На второй неделе начались "маленькие просьбы".
— Надюш, ты же не против, если я перевешу шторы? Эти такие мрачные.
— Надя, можно я переставлю мебель в гостиной? Так будет уютнее.
— Тёть Надь, Вы не могли бы вечером не стучать клавишами? Я пытаюсь уснуть.
Я кивала. Соглашалась. Отступала. Поджимала губы, когда находила свои любимые чашки с отколотыми краями. Молчала, когда Лена "случайно" испортила в стиральной машине мой кашемировый свитер — подарок Павла на нашу последнюю годовщину.
Но кабинет... Это была моя красная линия.
***
— Вы даже не работаете там! — голос Виктора звенит от возмущения. — Просто сидишь и пялишься в окно. Какой смысл?
Чувствую, как что-то лопается внутри. Тихо, почти неслышно, но с такой силой, что мне становится трудно дышать.
— Смысл? — ставлю чашку на стол. — Я должна объяснять тебе смысл того, что происходит в моём собственном доме?
Он закатывает глаза. ЗАКАТЫВАЕТ ГЛАЗА, представляете?
— Тётя Надя, не драматизируйте. Я просто спросил...
— Нет, Виктор. Ты не спросил. Ты заявил. Ты ПОТРЕБОВАЛ.
Поднимаюсь, чувствуя, как дрожат колени. За спиной слышу шаги — Лена спешит на помощь своему ненаглядному сыночку.
— Что случилось? Витюша, почему ты кричишь?
— Я не кричу! — он разводит руками с видом оскорблённой невинности. — Просто спросил, можно ли мне заниматься в кабинете, а тётя Надя устроила истерику.
Лена смотрит на меня с этим своим выражением "ну-что-ты-опять". Как будто я капризный ребёнок, а не человек, приютивший их в собственном доме.
— Надя, ну правда, — её голос сочится фальшивой заботой. — Тебе жалко для племянника маленькую комнатку? Ему ведь готовиться к экзаменам...
И тут меня прорывает.
— Маленькую комнатку? — мой голос звучит так тихо, что они оба подаются вперёд, чтобы расслышать. — Это кабинет Павла. Моего мужа, который умер год назад. Год и три месяца, если быть точной.
Делаю шаг к Виктору. Ещё один.
— Там стоит его кресло. Там на полках его книги. Там пахнет им, понимаешь? Последнее место в этом доме, где я могу сидеть и чувствовать, что он рядом.
Виктор переминается с ноги на ногу, но не сдаётся:
— Но ведь это просто вещи...
— ПРОСТО ВЕЩИ?! — теперь я действительно кричу. — А твой айфон — тоже просто вещь? Может, мне его выбросить? Или твою коллекцию кроссовок? Они ведь тоже просто вещи, да?
Лена делает шаг вперёд, её лицо искажается:
— Ты не смеешь кричать на моего ребёнка! Мы, между прочим, не напрашивались! Ты сама предложила помощь!
— Да, предложила! — киваю я. — Предложила крышу над головой, еду, поддержку. НО НЕ СВОЮ ДУШУ!
Наступает тишина. Такая плотная, что, кажется, её можно потрогать.
— Знаете что? — мой голос вдруг становится спокойным. Ледяным. — Вам дали две спальни, гостиную, кухню. Виктор может заниматься там. Или в своей комнате. Или на кухне. Или, не знаю, в ванной — там отличная акустика для зазубривания формул.
Поворачиваюсь к сестре:
— Но если ты ещё раз позволишь ему требовать то, что принадлежит мне... Если ещё раз встанешь на его сторону против меня в моём же доме... Вы оба соберёте вещи и уедете. Сегодня же.
Лена открывает рот, но я поднимаю руку:
— И не надо рассказывать, как вам некуда идти. У тебя есть работа. Есть друзья. Есть варианты. Но самое главное — у тебя есть выбор. А у меня есть предел терпения. И вы его только что пересекли.
***
Прошло два месяца с того разговора. Лена и Виктор всё ещё живут у меня, но что-то изменилось.
Теперь Виктор здоровается по утрам. Убирает за собой посуду. Даже предлагает помощь с тяжёлыми сумками. Лена перестала переставлять мебель и критиковать мои привычки.
А я... я всё ещё провожу вечера в кабинете Павла. Сижу в его кресле, глажу корешки книг и разговариваю с ним. Иногда плачу. Иногда смеюсь, рассказывая, как прошёл день.
Вчера, проходя мимо, Виктор остановился в дверях. Смотрел долго, потом спросил тихо:
— А каким он был? Дядя Павел?
Я улыбнулась и предложила ему войти. Впервые. Мы проговорили два часа. О Павле. О книгах, которые он любил. О том, как страшно терять и как важно помнить.
Когда Виктор уходил, он неловко коснулся моего плеча:
— Спасибо, что не выгнали нас тогда. И... простите. Я не понимал.
И знаете что?
Иногда нужно дойти до предела, чтобы начать понимать друг друга.
Иногда граница, которую ты проводишь — это не стена, а дверь.
Всё зависит от того, кто и зачем пытается её пересечь.
Всему есть предел. Даже горю. Даже непониманию. Даже одиночеству в собственном доме.
Читайте также: