Звонок в дверь раздался, когда я заканчивала вторую чашку кофе. Воскресное утро обещало быть спокойным – я планировала разобрать вещи для переезда и позвонить риелтору насчет последних деталей. Но судя по настойчивости, с которой кто-то давил на кнопку звонка, мои планы могли измениться.
Открыв дверь, я увидела мать. Её плотно сжатые губы и решительный взгляд не предвещали ничего хорошего. За её спиной маячил племянник Витя – двадцатипятилетний "мальчик", которого семья по-прежнему считала "просто не нашедшим себя".
– Нам нужно серьезно поговорить, – без приветствия начала мать, проходя в квартиру. Витя протиснулся следом, демонстративно осматривая мою прихожую, будто оценивая будущее приобретение.
Я молча вернулась к кухонному столу и своему кофе. За последние годы такие визиты стали традицией: мать приходила с требованиями, я выслушивала, затем следовала долгая изматывающая борьба, которая заканчивалась моим вынужденным согласием и последующими неделями самоедства.
– Витя женится, – объявила мать, устраиваясь напротив меня. – Им с Леной нужно где-то жить.
Я подняла взгляд от чашки:
– Поздравляю. И что?
– Как что? – мать всплеснула руками с таким видом, будто я не понимала очевидного. – Тебе одной зачем трехкомнатная квартира? Ты же не замужем, детей нет. А молодой семье нужно помочь.
Витя, прислонившийся к дверному косяку, кивнул с видом человека, которому давно все должны.
– Отдай квартиру племяннику! – это прозвучало не как просьба, а как приказ. – Переедешь к тете Вале в однушку. Она все равно больше в больнице лежит, чем дома бывает.
Я медленно допила кофе, чувствуя, как внутри поднимается волна – не гнева, а какой-то удивительной ясности. Весь прошлый месяц я размышляла, правильно ли поступаю, не слишком ли резко обрываю связи. Теперь сомнения исчезли.
– Во-первых, – я поставила чашку на стол, – это моя квартира. Дедушка завещал её мне, а не всей семье в коллективное пользование.
– Ну и что? – перебила мать. – Семья должна помогать друг другу. Витя – твой племянник!
– Во-вторых, – продолжила я, игнорируя её возмущение, – Витя – безработный алкаш, который за последний год сменил пять мест работы. И каждый раз его увольняли не потому, что "начальник придирался", а потому что он приходил пьяным или не приходил вообще.
Витя дернулся и открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему шанса.
– В-третьих... я её уже продала.
Тишина, повисшая в кухне, была почти осязаемой. Мать медленно побледнела.
– КАК?!
– Вчера подписала договор, – я улыбнулась, чувствуя странное облегчение. – Завтра съезжаю. А деньги... вложила в свой бизнес.
– Какой еще бизнес? – мать схватилась за край стола. – Ты не могла! Это же... это же наша семейная квартира!
– Моя квартира, – мягко поправила я. – И моя жизнь.
– Ты... ты... – мать задыхалась от возмущения, не находя слов.
– Я – взрослая, – закончила я за неё. – И больше не ваша дойная корова.
Я встала и направилась к двери. Открыв её, я выразительно посмотрела на оцепеневших родственников.
– А теперь, если не возражаете, мне нужно готовиться к переезду.
Они вышли почти механически, словно во сне. Мать что-то бормотала о неблагодарности и семейном долге. Витя выглядел так, будто у него только что отняли конфету, на которую он давно облизывался.
Дверь закрылась. Я прислонилась к ней спиной и глубоко вздохнула. Впервые за долгие годы – с чувством полной свободы. Впереди была новая жизнь – без токсичных отношений, без вечной вины и без необходимости оправдываться за каждое решение.
Я вернулась на кухню и налила себе третью чашку кофе. Этот вкус был особенным – вкусом независимости.