— Тебе ж не двадцать, Лен… — ровным голосом говорила подруга по телефону. — Ты себе хоть представляешь, каково это — начинать отношения с мужчиной, когда тебе за сорок?
Лена тихо хмыкнула, обмотала пальцы рукавом вязаного кардигана и ещё крепче прижалась плечом и виском к стеклу. За окном снег лениво ложился на крышу маршрутки, и с этим снегом приходила тишина. Другие пассажиры не шумели, да и весь город будто замирал — в преддверии вечера, в ожидании чего-то простого и важного.
— Да я и не начинаю, ты пойми, — наконец ответила Лена. — Я просто… хожу на обед.
И правда: раз в неделю — по пятницам — она обедала в маленьком кафе на углу улицы. «Чайник» — так оно называлось. Название было дурацким, интерьер — странным, а вот борщ там был такой, как варила её мама: с уксусом, чесноком и обжаренным салом, щедро положенным сверху.
Но шла она туда не за борщом. И даже не за чаем. Она шла туда — к нему.
Он стоял за прилавком и всегда улыбался ей чуть медленнее, чем остальным. Не спешно. Будто знал: она придёт. Ему было около пятидесяти. Может, чуть меньше. Или больше. В нём не было показной удали, зато была уверенность в голосе и точность в движениях. Когда он нарезал зелень, Лене казалось, будто у каждого листика под его руками — своя особая судьба.
Имя его — Михаил — она узнала не сразу. На четвёртую пятницу он сам принес ей суп, хотя обычно выносила официантка. Суп был простой, куриный, с тонкой лапшой и яркой петрушкой сверху.
— Витамины, — сказал он, аккуратно ставя тарелку перед ней. — Мороз сегодня, подумал — так будет лучше.
Лена благодарно кивнула и не сразу поняла, что сжала ложку обеими руками. Почти как ребёнок, когда пробует еду впервые.
С тех пор каждую пятницу он варил ей что-то новое — иногда густое, иногда прозрачное, но всегда — с каким-то особенным дополнением. То с гренками с паприкой, то с редькой, натёртой почти в пух, то с крошкой варёного желтка, присыпанной сверху.
Но почему он вообще выбрал именно её из толпы, которая шумела дневными разговорами, бойко звенела посудой и сливалась в этой спешке в единую безликую массу каждый день с двенадцати до двух?
***
Он заметил её не сразу — то есть, не осознал, что заметил. Она просто появилась здесь пару недель назад. Несуетливая, аккуратная, приходила в одно и то же время, никогда не проверяла телефон и не делала снимков еды, как большинство.
Михаил не сразу понял, почему глядел на эту посетительницу дольше обычного. Но её образ вызвал в памяти давно затуманенный временем образ младшей сестрёнки, которая умерла ещё в юности. У сестры тоже были эти неловкие жесты, упрямо сжатые губы и прямой взгляд серых глаз, которые будто всегда чего-то ждут, но никого ни о чём не просят.
Михаил не был сентиментальным. На кухне сентиментальные не выживают — тут слишком жарко, шумно и всегда кто-нибудь что-то требует. Но в тот день, когда Елена в третий раз пришла одна и села у окна, он положил в её тарелку кусочек домашнего пирога, которого не было в меню. Он не знал другого способа замотивировать женщину приходить ещё.
А на следующий день он сварил бульон не из кубика, как обычно, а настоящий, с корешками, и понеслось…
Лена никогда не просила ей готовить. Михаил никогда не спрашивал, чего она хочет. Но результат получался именно такой – он приносил всегда что-то особенное, а она ела с удовольствием.
И однажды — в пятницу перед Новым годом — он подсел к ней.
— Ты ведь одна, да? — спросил тихо, без тени давления, скорее с какой-то внутренней тревогой.
— Уже три года, — ответила она. — А ты?
Он кивнул.
— Давно. Я раньше боялся говорить об этом. А теперь просто живу. Работаю. Готовлю. Жду пятницу.
Лена почувствовала, как её сердце сжалось. И тут же – трепет внутри. Это зашевелились в животе давно недвижимые бабочки, как будто ожили маленькие каменные изваяния.
— Ты всегда варишь такой суп, словно у тебя дома кто-то заболел, — сказала она с весёлым вызовом.
Была у неё такая привычка – уравновешивать чувствительную душу внешними колючками и прятать растроганность за маской сарказма.
Он усмехнулся и тут же дал отпор:
— А ты всегда так ешь, как будто впервые поверила, что кто-то о тебе подумал.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись.
Снег за окном медленно опускался на витрину, где стекло чуть запотело от тепла. А внутри было хорошо. Простой свет, деревянные столы, и человек напротив — с руками, пахнущими укропом и чесноком.
Лена впервые за долгое время почувствовала: не поздно.
Можно поздно ложиться спать, поздно включать гирлянду, поздно варить кофе — да. Но не поздно быть кому-то нужной. И не поздно ждать пятницу. Очередную пятницу!
***
— Ты правда думаешь, что у тебя всё будет по-другому? — в трубке звучал знакомый голос, усталый и чуть насмешливый.
— Я не думаю, Света, — Лена улыбнулась, прижимая телефон плечом, пока она выбиралась из маршрутки, держа сумку перед собой и стараясь не наступать в новых сапогах в особенно глубокий тающий снег. — Я просто живу.
— Вот именно, — вздохнула подруга, — живёшь ты красиво, как в книжке. А потом — нервы, разбитое сердце, унижение, лекарства от давления и мысли: «Как же я могла быть такой дурой».
— У тебя так и было, да? — тихо спросила Лена, замедляя свой торопливый шаг.
— Было, я же не с потолка это беру. Когда тот идиот мне вскружил голову. Чуть от мужа не ушла! Лен, после сорока с хвостом у нас башка работает хуже, чем в двадцать. Мы головой всё понимаем, но сердце… — Света запнулась, — сердце, Лена, в такие годы уже не защищено. Оно как нараспашку. А ты мягкая, ты тонкая… Ты не выдержишь, если снова всё развалится.
— Может, не выдержу. Но если от страха не жить — что тогда остаётся? Только доживать?
Светлана замолчала – на это ей было ответить нечего.
— У тебя-то семья. Ты-то в безопасности. А я просто впервые — не одна. Он меня не трогает словами, он кормит меня, как будто это самое важное. Как будто знает, где у меня внутри дыра, и чем её залатать.
— Ты просто не знаешь, как это заканчивается, Лена. Ты не представляешь, каково это — потом себя собирать по кусочкам.
— А я не представляю, как жить, если ни разу не дать себе поверить, — упрямо стояла на своём Лена. Она как будто впервые нащупала хоть что-то, за что можно бороться.
Молчание повисло ещё на секунду.
— Мне жаль, Свет. Правда жаль, что с тобой было так. Но я не ты. И это не твой мужчина.
— Именно. Не мой. Вот ты потом это и вспомнишь. Когда уже будет больно.
— Прости, мне пора. Я уже к дверям кафе подошла, — на этих словах в интонации Лены задрожало весёлое предвкушение.
— Конечно, — сдержанно ответила подруга. — Береги себя. И не вздумай его подпускать слишком близко.
— Боюсь, с этим советом ты опоздала, Света, — многозначительно промолвила Лена, и отключилась. Телефон из её медленно разжавшихся пальцев соскользнул в карман пальто, а сама она шагнула через порог кафе так торжественно, будто к алтарю, под венец... Ведь она знала – сегодня она самый желанный гость здесь. Вряд ли хоть один человек в этом заведении ждал кого-либо сегодня столь же сильно, как здешний шеф-повар ждал её – Лену.
***
Светлана же привычно переступила порог своего дома и положила телефон на полку в прихожей. В квартире было тихо и чисто, всё на своих местах. Она машинально переложила сумку дочери на нужную полку, проходя мимо вешалок, поправила пиджак мужа, чтобы он висел точно по плечикам. Всё в её жизни было будто по инструкции: шаг — действие — шаг. Порядок успокаивал её и давал ощущение, что всё под контролем. Даже в ванной за зеркалом баночки с витаминами, капли для глаз и отвары успокаивающих трав были расставлены чуть ли не в алфавитном порядке.
На кухне тоже всё было, как всегда. Муж, сидя за столом, листал новости в телефоне. Дочь — в наушниках, жевала с рассеянным видом.
Светлана положила себе обычную порцию куриной грудки, отварную гречку и салат из капусты. Всё было свежее, и они ели это уже не раз. Но почему-то сегодня… вкус показался ей каким-то «не таким». Пресным.
Текстура — сухая. Тепло — нейтральное. Впечатления — ноль.
— Ты с Ленкой что ли час болтала? – нарушил тишину голос мужа, вынырнувшего из телефона.
— Угу, — Светлана задумчиво смотрела на еду перед собой.
— Всё у неё в сказку, да?
— Ну да… в сказку, — выдохнула она, отодвигая тарелку. — А у нас — всё как надо.
Она огляделась.
Всё на месте. Всё привычно.
Но было чувство, что в этом супе, в этих котлетах, в этих правильных и расписанных по распорядку вечерах — не осталось ни капли вкуса жизни.
Конец
***
Ещё один рассказ: Маленькая шантажистка