Крещение
Доска под ногами Дмитрия накренилась.
Это было не падение. Падение — слово слишком простое, слишком быстрое для того, что произошло. Это было медленное, тягучее погружение в бездну, растянутое на целую вечность. Мир накренился вместе с доской. Серое небо, тёмная река и далёкий берег с лесом поменялись местами в калейдоскопе ужаса. Он почувствовал невесомость, тот самый леденящий душу миг на качелях в детстве, когда достигаешь высшей точки и замираешь перед срывом вниз. Только сейчас срыва не было. Было скольжение. Воздух, ставший вдруг плотным и упругим, свистел в ушах, превращаясь в протяжный, высокий вой.
Он видел всё с невозможной, фотографической чёткостью. Лицо юного бойца, оттолкнувшего доску, — бледное, с капельками пота на лбу. Удивлённо-испуганные глаза командира, который, кажется, не ожидал, что всё произойдёт так буднично. И крошечную щепку, сорвавшуюся с края моста вместе с ним и летевшую рядом, кувыркаясь в воздухе, как его собственная оборвавшаяся жизнь.
А затем верёвка натянулась.
Это не было удушьем. Это был взрыв. Ослепительная, белая вспышка боли, родившаяся у основания черепа и пронзившая всё тело до кончиков пальцев. Хруст шейных позвонков прозвучал в его голове громче пушечного выстрела. Мир исчез, схлопнувшись в одну-единственную точку невыносимого страдания. Тьма. Густая, абсолютная, бархатная тьма, в которой не было ни звука, ни мысли, ни самого Дмитрия. Это был конец. Он принял его. Он растворился в нём.
Но в самом сердце этой тьмы, в эпицентре небытия, что-то изменилось. Давление, разрывавшее его на части, внезапно исчезло. Смертельная хватка на шее ослабла и пропала. Тьма пошатнулась, подёрнулась серой рябью, и сквозь неё проступило сознание — слабое, дрожащее, как пламя свечи на ветру. Он всё ещё существовал. Он всё ещё падал.
Удар о воду был подобен столкновению со стеной. Ледяной холод не просто обжёг — он проник внутрь, в самые кости, выбив из лёгких остатки воздуха и мыслей. Вода сомкнулась над головой, и мир снова переменился. Он стал тёмно-зелёным, глухим и вязким. Звуки с поверхности доносились искажёнными, булькающими, словно из другого измерения. Дмитрий тонул. Его тело, тяжёлое и безвольное, камнем шло ко дну.
И тут проснулся зверь. Тот первобытный, древний инстинкт, который живёт в глубине каждого существа. Инстинкт, которому не нужны ни разум, ни воля. Ему нужна только жизнь. Лёгкие горели огнём, требуя воздуха. Тело начало биться в конвульсиях, извиваясь, как пойманная рыба. Паника, холодная и острая, как игла, пронзила его отупевшее сознание. Дышать. Нужно дышать.
Он открыл глаза под водой. Мутная зелень, в которой плясали искажённые лучи света, пробивавшиеся с поверхности. Он видел свои связанные за спиной руки — белые, беспомощные в тёмной воде. Верёвка, оборвавшаяся на шее, теперь бесполезным хвостом волочилась за ним, но путы на запястьях держали мёртвой хваткой.
Началась борьба. Отчаянная, животная, лишённая всякой логики. Он изгибался, пытаясь дотянуться до узла зубами, но лишь болезненно вывихивал плечи. Боль была тупой, вторичной. Главной была агония удушья. Он тёр запястья друг о друга, но мокрая верёвка лишь скользила, не поддаваясь. Тогда он начал тереть путы о всё, до чего мог дотянуться на собственном теле. О медную пряжку ремня, о грубые пуговицы сюртука.
Это была пытка. Он чувствовал, как жёсткая ткань и металл сдирают кожу с запястий. Он не видел, но знал, что вода вокруг его рук окрашивается тёплой кровью. Боль становилась острее, но он не останавливался. Каждое движение было криком, беззвучным воплем в подводной тишине. Он тёр и тёр, вкладывая в это движение всю оставшуюся волю, все воспоминания о солнце, о воздухе, о лице Яны.
Яна. Её образ вспыхнул в его мозгу так ярко, что на мгновение заглушил боль. Она стоит на пороге их дома, щурится от солнца и машет ему рукой. Её светлые волосы треплет ветер. Он должен вернуться. Он не может просто утонуть здесь, в этой грязной, холодной реке.
И в тот момент, когда силы почти оставили его, когда лёгкие были готовы взорваться, одно из волокон верёвки поддалось. Затем другое. Он почувствовал это слабое, едва заметное ослабление хватки. Это придало ему новых, нечеловеческих сил. Он рванулся, вложив в этот рывок всю ярость и отчаяние. Узел, размокший и истёртый, ослаб. Ещё одно усилие, и одна рука выскользнула из петли. Свободна!
Он тут же рванул путы со второй руки и, оттолкнувшись ногами от вязкого, илистого дна, устремился наверх. К свету. К жизни.
Он вырвался на поверхность с рёвом, который был наполовину кашлем, наполовину криком. Первый вдох был мучителен. Вместе с воздухом в лёгкие ворвалась вода, и его скрутил жестокий приступ кашля. Он отплёвывался, жадно хватал ртом воздух, его тело сотрясала дрожь. Но он был жив. Он дышал.
Мир обрушился на него лавиной звуков и красок. Он услышал крики с моста — удивлённые, яростные. Затем раздался резкий, сухой треск винтовочного выстрела. Пуля щёлкнула по воде всего в паре метров от его головы, взметнув крошечный фонтанчик брызг.
И тут началось странное. Его чувства, обострённые до предела близостью смерти, словно переключились в другой режим. Он посмотрел на мост и увидел не просто фигуры людей. Он увидел лицо стрелявшего — молодого бойца с широко раскрытыми от изумления глазами. Он видел, как тот торопливо перезаряжает винтовку, как дымок вьётся над стволом. Он видел командира, который что-то кричал, размахивая рукой. Он видел всё это с такой чёткостью, будто смотрел в мощный бинокль.
Ещё один выстрел. На этот раз Дмитрий уже нырнул за мгновение до него, подчиняясь чистому инстинкту. Под водой он почувствовал тупой толчок — звуковая волна от пули, прошедшей совсем близко. Он грёб изо всех сил, отдаваясь на волю течения, которое, к счастью, было довольно быстрым. Река, которая только что была его тюрьмой и могилой, теперь стала его единственным спасением.
Он вынырнул снова, уже в десятке саженей от моста. Снова выстрел. Он научился предугадывать их. Он плыл под водой, пока хватало воздуха, выныривал на несколько секунд, чтобы сделать судорожный вдох, и снова уходил на глубину. Он плыл не как человек, а как выдра, как бобёр, как существо, рождённое в этой реке.
Его восприятие продолжало творить чудеса. Он смотрел на берег и видел не просто зелёную массу деревьев. Он различал каждую берёзу, каждую сосну. Он видел жилки на листьях ив, склонившихся к самой воде. Он видел стрекозу с радужными крыльями, сидевшую на камыше, и капельки росы на её крыльях. Мир стал невероятно детализированным, объёмным, оглушительно реальным.
Погоня превратилась в странную, смертельную игру. Он использовал всё, что знал об этой реке с детства. Вот здесь, у поворота, течение сильнее — оно поможет. А там, за большим валуном, есть заводь, где можно перевести дух. Он помнил, где на дне лежат затопленные коряги, за которые можно зацепиться и спрятаться. Его детские забавы теперь спасали ему жизнь.
Пули продолжали щёлкать по воде, но с каждым разом всё менее точно. Он удалялся. Крики с моста становились тише, пока не превратились в неразборчивый гул, а затем и вовсе не стихли, поглощённые шумом реки и леса.
Он позволил течению нести себя ещё с полверсты, прежде чем решился подплыть к берегу. Он выбрал место, где лес подступал к самой воде, образуя густой, непроходимый заслон. Выбраться на сушу было нелегко. Его тело, избитое и замёрзшее, отказывалось слушаться. Он цеплялся за скользкие корни, за траву, и в конце концов выполз на берег, рухнув в прибрежный мох.
Он лежал на спине, глядя в серое небо сквозь кружево ветвей. Он дышал. Глубоко, шумно, наслаждаясь каждым вдохом. Его одежда была мокрой и тяжёлой, тело ломило от холода и боли, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только одно — эйфорию. Дикую, пьянящую эйфорию жизни. Он обманул их. Он обманул смерть. Он вырвался.
Он рассмеялся. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех человека, который побывал на том свете и вернулся. Он смеялся, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с речной водой.
Когда приступ смеха прошёл, он сел и огляделся. Лес стоял вокруг него, тихий и величественный. Река продолжала своё вечное движение. Мир был прежним, но он сам стал другим. Он ощущал всё с невероятной остротой. Запах влажной земли и прелых листьев был густым и насыщенным, как дорогое вино. Пение птицы где-то в вышине казалось ему самой прекрасной музыкой на свете. Солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, коснулось его лица, и его тепло ощущалось как божественное благословение.
Он был свободен. Путь домой, к Яне, будет долгим и опасным. Но сейчас это было неважно. Важно было лишь это мгновение. Мгновение тишины, покоя и осознания простого, непостижимого чуда — он жив. И его путешествие только начинается.
