Одним жарким воскресным днем сидели мы на улице под навесом вокруг большого стола. Дело было у старинных друзей на даче. На столе алел порезанный арбуз, в бокалах с шампанским таяли льдинки.
- Мы такие стали изысканные, - сказала Света, - даже противно. Давно ли в походе теплую водку из железных кружек пили?
- С возрастом тянет к комфорту, - философски заметил Рус. – Но мы ничего не забыли: ни теплую водку, ни эти жуткие вокзальные чебуреки.
Мы покивали и чокнулись бокалами.
- Я бы сейчас чебуреком отравилась! – неожиданно призналась Света.
- И я! – поддержала Юля.
- И я! – сказал Миша.
- Ладно, - согласился Рус. - Лепить будут девочки, а я, так и быть, сделаю фарш.
Он ушел на летнюю кухню, из открытого окна которой вскоре раздалось жужжание мясорубки. И вот уже Рус вернулся к нам с тазиком свежего фарша. Принес доску, нож, репчатый лук, пучок зелени. И на наших изумленных глазах принялся с запредельной скоростью крошить лук! Однажды я видела документальный фильм про китайских монахов, которые так быстро крутили нунчаками, что те сливались в круг.
- Это че за Шаолинь! – воскликнула я. – Где ты научился так быстро резать лук?
- Нажарим чебуреков – расскажу!
Мы налепили целый стол чебуреков. Масло в казане разогрелось и зашкворчало. Рус взял шумовку, встал к жаровне. Спешка хороша только при ловле блох, говорили древние, а когда жарятся чебуреки, приходится терпеливо ждать, чтобы каждый бледнолицый полумесяц стал с двух сторон золотистым, чтобы пропекся у него внутри ароматный мясной фарш с луком и зеленью, чтобы образовался этот самый дивный бульон.
И вот мы снова расселись вокруг стола и притащили из холодильника запотевшую водку, и Рус первым взял из большого узбекского блюда и откусил от хрустящего чебуречного бока, и по локтям его побежал сок, и он блаженно закрыл глаза и улыбнулся.
«Я же на повара после школы учиться пошел. Ну и послали меня на практику в пионерлагерь «Юный ЗИЛовец». Две тысячи пионеров, трехэтажная столовая, десять огромных кастрюль с супом – и это только первое. Знаете, как я формовал две тысячи котлет? Со свистом, как на конвейере, только без конвейера, голыми руками! А мне 20 лет! До котлет ли мне тогда было? Нас на кухне человек сто работало, и всё равно рук не хватало.
Директор столовой был жуткий человек. Во всех смыслах. Я таких уродов раньше не встречал. Маленький злобный матерщинник. Голос противный, как у попугая. Колпак еще этот высокий, на ушах держался. И четырех передних зубов не хватало. Шепелявый демон кухни. Он нормально никогда не разговаривал, всегда орал: «Суки, бля! Работать некому! Почему сидим?» А мы только за смену присели. Собачья работа.
Но была там кондитер Надежда, булочки на полдник пекла. Глаза голубые-голубые, ямочки на щеках. Халат у Нади нигде не сходился: арбузные груди и необозримый зад. Знойная женщина лет сорока. Сколько в ней любви было нерастраченной! Только представьте, что со мной сталось, когда она эту любовь на меня обрушила? Я чуть умом не тронулся, жениться даже хотел, только она уже была замужем.
А порядки в нашем общежитии были строгие, и комендант – редкая сволочь из тюремных надзирателей. Вот лежим мы как-то с Надюшей ранним утром у меня в комнате. Тут дверь со стуком открывается! Мать честная, делегация: первым - комендант, за ним - директор с медсестрой, замыкающим - наш демон кухни.
«Аморалка! Позор! Разложение! В детском учреждении! – аж трясется от злорадства комендант. - Уволить с выговором! Выметайтесь, нахрен, немедленно!»
Надюша простыней с головой накрылась, дрожит. Я тоже ни жив ни мертв. Тут директор коменданта останавливает: «Решать судьбу юного Ромео и неюной Джульетты будет их непосредственный начальник. Решит уволить, значит, уволим». Ну наш беззубый как заверещит: «Да вы че, бля! Какое уволить!? Работать некому! Я их на заготовку!»
Вот так, друзья мои, я лук резать и научился.
- А Надюша? – спросили мы, очарованно глядя на падшего повара.
- А Надюшу не тронули: лучше нее в лагере булочки никто не пек».