– Бабуля, вы бы пол помыли, – Аня развалилась на единственном стуле, листая журнал. – Грязь непролазная.
– Руки-то у тебя не отсохли, милочка? – не выдержала Евдокия Федоровна, вылезая из-за занавески с тряпкой. – Или только на журналы листать годны?
Дымчатый рассвет заглядывал в единственное окно их комнатушки в коммуналке. Евдокия Федоровна, костлявая, как сухая ветка, но неутомимая, уже возилась у печурки. Запахло жареной капустой – завтрак. Толя, пятнадцатилетний, худой, но с жилистыми руками, ворочался на топчане, отодвигая с лица бабушкину шаль, служившую одеялом.
– Подъем, соколик! – голос у нее был хрипловатый, но бодрый. – Учеба ждет, да и после – к Митричу, гвозди паковать. Не опоздай, старый скряга полтинник вычтет!
Толя кряхтел, вставая. Родители остались в осколках памяти: папина улыбка, мамин голос, читающий сказку, и… гул, скрежет, тишина после аварии. Бабушка Дуся подобрала осколки его детства. Жили на ее мизерную пенсию и то, что Толя успевал подработать после школы: грузчиком, дворником, у того самого Митрича в скобяной лавке. Евдокия Федоровна ворчала, но гордилась: «Кремень, внучек! В отца!».
Институт стал для Толи прорывом. Стройфакультет. Он глотал знания, работал еще больше – стипендия плюс подработки. И там, в шумной студенческой толкучке, он увидел ее. Аню. Светлые волосы, как пшеничное поле в июле, глаза – холодные озера, и смех – звонкий, притягательный. Она парила над обыденностью, как чайка над помойкой. Толя влюбился мгновенно, ослепленно. Что для него значили ее язвительные замечания в адрес «зануд-ботаников» или презрительное морщинье носа при виде его застиранной рубашки? Он видел богиню.
Привести Аню в их каморку было подвигом. Толя отдраил все, что мог, бабушка испекла свои знаменитые «каменные» пирожки с капустой (тесто – вода и мука, начинка – эконом-вариант).
– Бабуля, это Аня! – Толя сиял.
Евдокия Федоровна вытерла руки об фартук, окинула девушку быстрым, цепким взглядом – от модных туфель до легкой насмешливости в глазах.
– Здравствуй, Анечка, – кивнула она сдержанно. – Милости просим. Пирожком угощайся, только зуб не сломи.
Аня ткнула вилкой в пирожок, едва отломила кусочек.
– Спасибо, Евдокия Федоровна, – голосок сладкий, но глаза скользили по облезлым обоям, жестяному умывальнику. – Очень… сытно.
Позже, на кухне коммуналки, пока Аня «отдыхала» в их комнате, бабушка шептала, мешая кастрюлю:
– Гляжу я на твою пташку, Толька… Пташка-то хищная. Глазки пустые, как пуговицы на чужом пальто. Не гнездится она тут, милок. Не по нутру ей наши каменные пирожки.
– Бабуль, ну что ты! – Толя отмахивался. – Она же умница! Красивая! Просто… из другого мира.
Аня переехала через полгода. Евдокия Федоровна стиснула зубы, освободила Толин топчан, сама переселившись за занавеску к печке. Началось.
---
Аня не принесла в дом ничего, кроме чемодана с одеждой и атмосферы вечного недовольства.
– Толя, ну что за мерзость?! – Аня тыкала вилкой в бабушкину овсянку. – Опять эта серая слизь! Я хочу йогурт! С мюсли!
Евдокия Федоровна молчала, ее спина за занавеской напряглась.
– Анечка, денег вчера Митрич задержал… – оправдывался Толя.
– Вечно нет денег! – Аня швыряла вилку. – Живем как свиньи! И запах тут… вечный суп и старость.
---
– Бабуля, вы бы пол помыли, – Аня развалилась на единственном стуле, листая журнал. – Грязь непролазная.
– Руки-то у тебя не отсохли, милочка? – не выдержала Евдокия Федоровна, вылезая из-за занавески с тряпкой. – Или только на журналы листать годны?
– Я учиться должна! – парировала Аня. – А вы… вы же дома сидите! Вам и карты в руки.
Бабушка наблюдала, как внук превращается в загнанную лошадь. Учеба, две работы, вечные просьбы Ани: «Купи!», «Принеси!», «Сделай!». Он таял на глазах, но слепота любви была непробиваема. Евдокия Федоровна видела взгляд Ани на нее – холодный, оценивающий, как на ненужную рухлядь. Она слышала их ночные шепоты за занавеской: Аня капризничала, Толя уговаривал. Бабушка плакала тихо, в подушку, от усталости, от жалости к внуку, от предчувствия беды.
На последнем курсе грянул гром: Аня объявила о беременности. Толя сначала остолбенел, потом засиял: «Семья! Наш ребенок!». Евдокия Федоровна схватилась за сердце.
– Толька… – прошептала она. – Дите дитем… а она… она тебя в петлю загонит. Подумай!
– Бабуль, это же счастье! – Толя был непоколебим. – Мы поженимся! Все будет хорошо!
Свадьба была жалкой пародией. В ЗАГСе, без гостей, без колец. Аня сияла – но не от любви. От чувства победы и обретенного статуса. Теперь она была жена. Королева скворечника. Ее требования росли. Институт она бросила сразу: «Ой, тошнит, не могу!». Толя пахал как вол: днем – на стройке, вечером – охранником в магазине, ночами – чертежи. Спал урывками.
Родилась Катюша. Крошечная, розовая. Евдокия Федоровна, забыв все обиды, бросилась в бой. Она стала няней, сиделкой, кухаркой. Аня «восстанавливалась»: лежала, смотрела сериалы, требовала клубнику зимой и новые сапоги. Грудью кормить не стала – «испортятся». Бабушка кормила девочку разведенной манкой из соски, качала ночами на больных ногах, стирала пеленки. Толя приносил гроши, Аня тратила их на косметику и кафе с подружками. Бабушка смотрела на спящую Катюшу, на изможденное лицо внука, доносившееся из-за занавески сопение Ани – и слезы текли по ее морщинам беззвучными ручьями. Безысходность. Любовь к Толе и Кате держала ее на плаву.
Толя защитил диплом. Инженер-строитель. Победа? В их комнате грянул скандал громче фанфар.
– Ты чего рано приперся?! – Аня встретила его у двери. – Денег принес? А то Кате смесь нужна!
– Аня, я только диплом получил! – Толя пытался обнять ее. – Скоро работа нормальная будет…
– Скоро, скоро! – передразнила она. – Я устала тут в этой конуре! С орущим ребенком! Твоя бабка еле ползает, толку ноль! Я к Маринке ухожу! Катюха твоя – твои и проблемы!
Она ушла, хлопнув дверью. Евдокия Федоровна, прижав испуганную Катю к груди, закашляла в кулак – старый, надсадный кашель.
– Прости, внучек… – прохрипела она, отдавая Каюшу. – Силы нет… держать…
Через неделю ее не стало. Просто не проснулась утром. Толя стоял над ее остывшим телом, чувствуя, как рушится последняя опора. Катя плакала на руках у соседки. Аня, вернувшись под утро, брезгливо поморщилась:
– Ну вот. Допекли старуху. Теперь вообще весело. Хоронить надо, деньги нужны… Где возьмешь?
---
Похоронили Евдокию Федоровну скромно, на сбережения, которые она прятала в жестяной банке «на черный день». Черный день настал.
Через месяц раздался звонок. Голос, грубоватый, но теплый:
– Толя? Сын Николая? Это Степан Игнатьевич, с твоим отцом в одной бригаде гвозди забивали. Слышал, инженером стал? У меня тут контора… крупная. Нужны руки золотые да голова светлая. Приходи, поговорим.
Это был шанс. Толя ухватился. Работа в солидной строительной компании. Проекты, ответственность, достойная зарплата. Но дома ад только усугубился. Деньги не сделали Аню лучше. Они дали ей больше возможностей для безделья и развлечений. Катю, теперь трехлетнюю, сдавали в лапы вечно пьяной «няне» Марье Ильиничне, соседке снизу. Толя заставал дочь грязной, голодной, иногда – в синяках. Аня отмахивалась:
– Чего ноешь? Живая ведь! Марья Ильинична – душа человек! Просто строгая!
Однажды вечером, придя с работы, Толя застал хаос. Катя ревела в углу, разбитая тарелка валялась на полу, на плите – пригоревшая каша. Аня красила ногти перед зеркальцем.
– Ужин где?! – взорвался он.
– А нефиг было поздно приходить! – огрызнулась Аня, не оборачиваясь. – Я не кухарка твоя! И не прачка! Вон, Катька штаны обоссала, разберись!
Толя поднял плачущую дочь. Запах… Запах немытого тела, испуга. И вдруг, как удар: всплыл запах бабушкиных пирожков. Теплый, бесконечно родной. И ее голос, такой четкий, будто в комнате: «Глазки пустые, как пуговицы на чужом пальто, Толька».
– Ты… – голос Толи стал тихим и страшным. – Ты даже ребенка вымыть не можешь? Накормить? Ты вообще кто здесь?!
Аня обернулась, удивленная его тоном:
– Я твоя жена! И я устаю! Хочу отдыхать! Найми прислугу, если тебе надо!
Толя не нанимал прислугу. Он нашел Анну Сергеевну, пенсионерку-педагога, волевую, добрую. Она забирала Катю из сада, кормила, гуляла, учила буквам. Дом постепенно наполнялся детским смехом и порядком. Аня восприняла это как освобождение. Ее отлучки становились чаще и дольше.
Развязка наступила банально. Толя нашел в ее телефоне переписку. Нежные смс какому-то «Солнышку», фото с отдыха в Сочи, где она была «с подругами», обсуждение визы… в Испанию. Он молча положил телефон на стол. Когда Аня вернулась, он просто спросил:
– Когда уезжаешь?
Она даже не смутилась. Пожала плечами:
– Через неделю. Он… он испанец. У него ресторан. Там жизнь, Толя! Не то что тут. Катю… ну, ты справишься. Она же больше к тебе привязана. Да и Анна Сергеевна – чудо!
Она уехала, не оглянувшись. Как будто выносила мусор. Толя стоял у окна, держа на руках Катю, которая спрашивала: «Папа, а мама когда вернется?». Он смотрел на пустую улицу и чувствовал… облегчение. Горькое, но чистое.
---
Пять лет – это целая жизнь. Жизнь, выстраданная и построенная заново. Толя вырос в серьезного, уважаемого специалиста. Его проекты знали в городе. Они с Катей переехали из коммуналки в светлую двушку. Анна Сергеевна стала «бабушкой Аней», незаменимым человеком в их жизни. Катя, восьмилетняя, с косичками и умными глазками бабушки Дуси, училась на отлично, играла на скрипке, обожала папу и «бабушку Аню». О настоящей матери вспоминала редко, как о далекой тете, которая когда-то жила с ними. Толя жил без доверия к женщинам. Его мир был надежен: работа, дочь, память о бабушке. Они были счастливы по-своему – тихо, прочно.
И вот однажды, возвращаясь из музыкальной школы, Катя побежала вперед. Толя, отставший, разговаривая по телефону, услышал у подъезда взволнованный голос дочери и чужой – громкий, нарочито сладкий.
– Катюша?! Родная! Да это же ты? Выросла! Красавица!
Толя подошел. У подъезда стояла Аня. Яркая, как жар-птица, в дорогом пальто, с чемоданом. Лицо изменилось, но глаза – те же холодные озера. Она пыталась обнять Катю, но девочка отпрянула, спрятавшись за отца, смотря на нее большими, настороженными глазами.
– Аня, – Толя преградил ей путь. Голос был спокойным, как гладь озера после бури.
– Толя! – Аня засияла искусственной улыбкой. – Ну наконец-то! Катюша меня не узнала! Я вернулась! Соскучилась ужасно! – Она попыталась заглянуть за его спину. – Катенька, это же мама!
– Мама? – Катя тихо переспросила. Потом посмотрела на отца, потом снова на Аню. – Вы не похожи на мою маму. На фотографии… она другая.
Аня замерла. Улыбка сползла.
– Какие глупости! Я твоя мама!
– Катюша права, – Толя положил руку на плечо дочери. Его взгляд встретился с Аниным. Ни злобы, ни обиды. Только усталая констатация факта. – На фотографиях – просто женщина, которая когда-то здесь жила. Мы с Катей тебя не ждали, Аня. И не нуждаемся. Нам… – он обнял дочь, – нам хорошо без тебя. Как есть.
Он повернулся, открывая ключом дверь подъезда. Катя, не оглядываясь, вошла первой. Толя задержался на секунду, глядя на Аню, которая стояла на тротуаре, вдруг ставшая чужой и очень маленькой на фоне их дома. Ее роскошь казалась бутафорией. Он кивнул, не сказав больше ни слова, и шагнул в подъезд. Дверь закрылась с мягким щелчком. За ней осталось прошлое. Неудобное, как бабушкины пирожки, но свое. А впереди был дом, где пахло ужином от «бабушки Ани» и звучала скрипка его дочери. Им было хорошо. Как есть.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕