I.
Гаснет вечер, пасмурный и тусклый. Под беспокойным прохладным ветром шумит листва кустов на песчаных буграх.
В глубокой долине стелется горький дым от костра. На косогоре пасутся кони.
У двух палаток, совсем рядом, сидят две группы - советских командиров и монгольских цириков. Это два собрания - коммунистов и членов Монгольской Пародией Революционной Партии.
И на том и другом собрании в повестке дня один вопрос - итоги боев и новые задачи.
Окружены и уничтожены японские захватчики, вступившие на землю свободного монгольского народа, но враг еще не сложил оружия.
И вот победители обсуждают один и тот же вопрос на одном боевой рубеже
- Японцы знают меткость нашего огня и остроту наших клинков! - говорит командир Чепига, и серые глаза его отливают сталью. - Теперь задача, чтобы о нашу оборону японцы разбили себе голову, а у нас не было никаких потерь!
И, словно вторя боевому соратнику и другу, говорит командир монгольского кавалерийского полка капитан Бадордж:
- Если опять пойдут на нашу землю, мы всех японцев вырубим.
Лицо Бадорджа словно литое на красной меди, внешне спокойно. Черные глаза горят. Сильная рука поднимается в воздух, рубит за каждым словом. И цирики, и монгольские, и советские командиры - все знают, как рубила японцев его крепкая рука.
Это было совсем недавно. На высоте с тремя соснами появилась японская разведка, вблизи от полевого караула цириков. Командир полка Бадордж видел все это с бугра метрах в восьмистах.
- Я пойду скажу, чтобы наш полевой караул не стрелял. Мы их всех возьмем.
Бадордж с коноводом и двумя цириками галопом помчались за сопку с соснами. Наскочили на отделение японцев. Кинулись в атаку. Зарубили восемь японцев.
Под Бадорджем убили коня. Ему грозила смертельная опасность. Тут подоспел на яростном галоне командир Володькин с группой цириков. Неотразимо проблистали клинки. Еще пять японцев было зарублено. И крепко пожали друг другу руки Вадордж и Володькин.
II.
Закончили работу оба собрания. На песчаном взгорке у кустов черемухи собрались монгольские и советские товарищи.
Быстро наступают сумерки. Ярче вспыхивают огоньки папирос, озаряя мужественные возбужденные лица.
И каждый заново переживает дни боев. Лукаво и увлекательно посмеивается младших лейтенант Мишенев Семен, штатный разведчик. Его разъезд - сам он и группа цириков с их командиром Тумурбатыром - протоптал копытами конец все эти бугры и долины, сопки и взгорья.
Много раз японцы обстреливали разведчиков Мишенева. Потерь не было. И только последний раз, когда Мишенев попал под огонь двух станковых пулеметов, погибла его лощадь. И то - не от огня. Она сломала обе ноги в сурчиной норе на полном галопе. Мишенева вывез командир Володькин на своем коне. У Мишенева рука, поврежденная от паденья, сейчас в перевязке.
Мишенев - бесстрашный и скромный разведчик - не находит слов, чтобы выразить все свое восхищенье героизмом и боевым уменьем цириков.
Сколько раз маленький и скромный - совсем мальчик - цирик Ташцибик, двигаясь дозорным впереди разъезда, предупреждал разъезд о японцах.
В расположение кавалеристов ночью прорвались 25 японцев, стали бросать гранаты. Чепига с Бадорджем тоже взялись за гранаты. Тем временем восемь цириков и командир Володькин пробрался в темноте в тыл врагу и стрельбой задержали японцев до рассвета. Как только стало рассветать, цирики метнули в японцев до рассвета. Как только стало рассветать, цирики метнули в японцев гранаты, и от врагов полетели лохмотья.
III.
Он самый молодой среди советских командиров - товарищ Редька. Ему всего 23 года, комсомолец, из черниговских колхозников. Он невысокий, гибкий и сильный. Голос его певуч и звонок. И во всем облике - в темнорусых вихрах и в серых пытливых и бойких глазах - много мальчишеского задора и обаянья.
Но он - тонкий знаток пулеметов и отважный командир. Его пулеметы выкашивали японцев, словно колхозная коса негодный бурьян - деловито и точно.
Редька был ранен и не ушел из строя. В грозное движение боя Редька умеет вносить улыбку и смех неугасимой юности.
Сейчас он вспоминает о пережитом, и командиры и цирики глядят на него с весельем и уважением.
- Они, японцы проклятые, и ночью и днем лезли. Да разве мимо наших пулеметов пролезешь? вот артиллерия их нас придавила однажды. Да мне счастье было. В мой окоп снаряд попал и не разорвался. А командира отделения убило и землей засыпало.
Другим снарядом меня засыпало. Я выскочил и в окоп к цирику. Тут же снаряд разорвался и осколком меня вот сюда...
Редька неопределенно махнул рукой. В густых сумерках уже не было видно выражения лиц и только зубы блестели.
- Куда же осколком?
- Вот сюда! - Редька снова махнул рукой
- Показал бы куда!
- Да по.. выговорил Редька.
И когда стихли раскаты смеха, он продолжал:
- И смех, и грех. Тут снаряды рвутся, а я товарищам показываю, спрашиваю, что у меня такое. А мне синяк в ладонь набило! Ну, уж знают теперь японцы наши пулеметы!
- А пулеметчик Джамбал! - говорит один командир взволнованно и все стихают. И в этом молчании - внезапном и значительном - и скорбь, и любовь, и восхищенье героем героев.
..Далеко в манханах расположился эскадрон, в котором был пулеметчик Джамбал. Три ночи ему не пришлось спать: дозор, разведка, полевой караул.
А утром эскадрон стиснули с трех сторон японцы. Надо было отойти. Надо было прикрыть отход эскадрона.
Джамбал подошел к командиру, по обыкновению - скромный и простой. Над черными блестящими глазами строго сошлись густые брови.
- Разрешите остаться с пулеметом, прикрыть отход товарищей.
У командира екнуло сердце. После трех бессонных ночей... Взгляд Джамбала был требователен и ясен.
- Оставайся!
Джамбал взял у товарищей еще четыре диска, устроился поудобнее в окопе.
Эскадрон, все товарищи быстро отошли, пользуясь каждым кустом, каждой ложбинкой, как укрытием.
Японцы были близко. Вон мелькают среди кустов искривленные злобой и спиртом рожи. В ушах Джамбала свербит от неистового их воя.
Оглянувшись, Джамбал видит, как уже за гребень отходят последние цирики.
По откосу манхана бегут японцы, быстро перебирая раздвоенными, словно копыта, тапочками. Вот они уже в полусотне шагов. Джамбал глубоко вздыхает и открывает огонь. Карячутся на земле сраженные японцы. Джамбал переносит огонь вправо, влево. И тут и там его очереди поражают врага.
Джамбал меняет диск. И снова бьет. Банды японцев собрались вокруг манхана, в котором остался единственный цирик.
Когда кончились патроны. Джамбал решил отходить сам. И тогда японцы увидели, что расстрелял десятки японцев, прижал к земле остальных - один монгольский цирик.
Пронзенный десятками пуль, опустился на землю Джамбал. Изо рта вытекала струйка алой крови. И строгие брови Джамбала смертельно грозили врагу.
... Молчат боевые друзья - монгольские и советские товарищи.
Над округой идет ветреная студеная ночь. В проломах туч сияют крупные звезды.
Молчат боевые друзья. И в этом молчании - смертельная ненависть к врагу, нерушимость монгольско-советской дружбы и неизбежность победы над врагом.
Владимир Ставский
Газета «Героическая Красноармейская» №98, 14 сентября 1939 год.
Нажмите "ПОДПИСАТЬСЯ" 👍 — это вдохновит нас на новые исследования в архивах и поможет выпускать для вас еще больше интересных материалов.
© "РУДН ПОИСК"
При копировании статьи, ставить ссылку на канал "Строки фронтовые"