Продолжение записок профессора Санкт-Петербургской духовной академии Дмитрия Ивановича Ростиславова
Продолжать и оканчивать курс в семинариях располагала и поддерживала почти одна только надежда "получить священническое или дьяконское место". С другой стороны, надежда эта, - легко могла поколебаться и даже совершенно замолкнуть не только от неприятностей, которыми так богата была жизнь семинариста, но и от желания поскорее удовлетворить одну из потребностей, которая выразилась в словах Бога, сказанных Адаму и Еве: "раститеся и множитеся и наполняйте землю".
Чтобы расположить семинаристов не только окончить курс в семинарии, но и поступить в духовное звание, начальство не только позволяло им жениться, но и посвящало даже в священники и дьяконы хороших учеников, с тем, чтобы они доучивались до конца семинарского курса.
Некоторые "молодцы посмелее" женились и без позволения начальства, хотя это было запрещено. Отец рассказывал мне про одного из своих предшественников по семинарии, некоего Ушморова, который, по поступлении в риторический класс, женился более нежели за 5 лет до окончания курса.
Начальство этим поступком очень обиделось и оставило Ушморова еще на курс в риторическом классе; потом заставило проучиться еще два курса в философском; наконец, нужно было еще поучиться в богословском классе. Как лучший ученик, Ушморов, на окончательном публичном экзамене говорил речь, которая очень понравилась тогдашнему архиерею Амвросию.
"Спасибо, г-н Ушморов, - сказала владыка, - пора уже вам окончить курс". Архиерей знал историю его женитьбы. "Да, - отвечала Ушморов, - действительно пора, ваше преосвященство, потому что на нынешний год поступает мой старший сын в семинарию".
Этот ответ произвел общий смех в зале; и сам серьезный владыка улыбнулся.
На курсе моего батюшки женатых священников было 30, сколько мне помнится, человек, и в числе их мой родитель. Он получил священническое место в селе Палищах, женился и посвятился в священники еще за год до окончания курса. Этому помогло не только начальство, но более мой дедушка, - Мартын Илларионович.
Покойный мой батюшка принадлежал к отличникам своего курса и, вероятно, не находя удовлетворения своей любознательности в семинарских науках, за два года до окончания семинарского курса, решился поступить в медицинскую академию. Мой дедушка и бабушка Фекла Акимовна, точно так же, как почти все тогдашнее духовенство, духовное звание считали самым лучшим званием для своих сыновей.
Кроме того, медицинская академия тогда возбуждала во многих духовных лицах ужас и отвращение тем, что ее студентам надобно было заниматься анатомией и операциями, или, как тогда говорили "резать живого и мертвого". Дедушка, узнав о том, что "его сын, т. е. мой батюшка, хочет поступить в медицинскую академию", пришёл в крайнее негодование, решился поехать в Рязань и хвалился бабушке, что "он выбьет дурь из головы Ванюши" (так он называл моего батюшку до самой своей смерти, хотя батюшка был уже почетным и известным почти во всей епархии протоиреем).
Чтобы исполнить свою угрозу, дедушка даже взял с собою плеть. Только дедушка или вовсе не думал привести свою угрозу в исполнение, а только задавал форсу и пыли перед бабушкой и своими односельчанами, или, может быть, поодумался дорогою в Рязань, - только дедушка, приехав в Рязань, начать действовать вовсе не так, как говорил в Туме перед бабушкой, которая всячески упрашивала его "обойтись поснисходительнее с сыном".
По господствовавшему тогда в семинариях обычаю, ученик, изъявивший желание поступить в медицинскую академию, переставал ходить в класс и перебирался в семинарскую больницу; так поступил и мой батюшка; ему это было тем удобнее, что он жил не на вольной квартире, а в семинарии на казенном содержании, внося, впрочем, за свое содержание небольшое количество денег.
Дедушка, приехав в Рязань, пришел к сыну в больницу и пригласил его в себе на квартиру. Батюшка мой одевался не очень пышно; он носил летом затрапезный халат; панталон у него до того времени еще не было. Дедушка, выйдя из семинарии, и взглянув на затрапезный халат сына сказал: "Что это, Ванюша? Ты уже великонек, а ходишь все в затрапезном халате; да и панталон у тебя нет; пойдем-ка в лавки, да купим нанки на сюртук и панталоны".
Надо сказать, что тогда нанка была даже модной материей на одежду в средних сословиях. Отец заговорил было о медицине; дедушка перебил его скороговоркой и сказал: "Погоди, еще поговорим об этом, а теперь пойдем покупать нанку". Купили, отдали портному для шитья сюртука и панталон, и потом уже пришли на квартиру.
Тут дедушка забыл совершенно о своих родительских правах и о тумских угрозах, заплакал, стал обнимать сына, готов был даже кланяться и поклонился бы, если бы не был удержан от того моим батюшкою, принялся упрашивать, умалять его не ходить в медицинскую академию и пр. и пр.
Мой отец имел твердый характер и вовсе, в то время, не желал быть священником, но, видя слезы своего отца, слыша, что и "мать его в Туме постоянно плачет и с ужасом представляет, как он станет резать живых и мертвых людей", - не выдержал и расстался с любимой своей мечтой "быть доктором".
Дедушка был в восторге, но, возвратившись домой, все-таки бабушке и своим односельчанам сначала говорил: "Задал же ему, т. е. своему Ванюше, пыли, выбил дурь из его головы!". Истина открылась когда отец приехал в Туму на каникулы и все рассказал бабушке.
Дедушкам, впрочем, на это не сердился, и впоследствии я сам много раз слыхал, как он говаривал: "Ну, да что ж станешь делать? Ведь я понимали, что плетью тут ничего нельзя было сделать; ну, а дома нельзя же было с первого раза сказать, что я его упрашивал и упросил; надобно же было не ронять себя".
Скоро, дедушка, опасаясь "как бы его Ванюша опять не вздумал идти в медицинскую академию", начал искать ему и место и невесту, нашёл и уговорил Ванюшу подать архиерею "просьбу о предоставлении за ним священнического места в селе Палищах". Архиерей согласился на это; отец на каникулах, за год до окончания курса семинарского, женился и посвятился в священники.
Описанный мною "обычай производить семинаристов в священники и дозволять им в этом сане доканчивать семинарский курс" прекратился, по крайней мере в Рязанской семинарии, в 1809 году.
В этот год открылась С.-Петербургская духовная академия и в нее нужно было послать из Рязанской семинарии порядочное количество учеников, кажется, более 5-и или 6-и. При этом оказалось, что лучше ученики богословского класса были уже женатыми людьми и священниками.
Начальство думало было послать и из них; тогдашний ректор архимандрит Иероним и инспектор семинарии Серезевский особенно настаивали, чтобы мой отец, занимавший второе место в классе, отправился академию; но он не согласился, да едва ли бы и начальство академическое приняло женатого студента.
Рязанская семинария принуждена была послать в академию несколько учеников из философского класса, но чтобы "на будущее время" не было затруднений при назначении лучших учеников в духовные академии, запрещено было семинаристам жениться, пока они еще учатся в семинарии.
Батюшка мой, получив священническое место в селе Палищи, вместе с тем купил дом, принадлежавший его предшественнику; но обязанный большую часть года учиться и жить в Рязани, он бывал в Палищах только в каникулярные времена, да и тогда, едва ли, постоянно там находился.
Матушка же моя в течение целого года жила у дедушки в Туме; вот почему и я увидел свет в этом селе. По возвращении моего батюшки из Рязани в октябре 1809 года, родители мои, наконец, переселились вполне в Палищи и начали жить своим уже домом и хозяйством.
Первые воспоминания из моего детства относятся к четвертому и пятому году моей жизни. Особенно, два события этого времени, живо отпечатлелись в моем мозгу, именно прививание мне оспы и смерть палищенского священника Василия. Первое событие происходило, когда я еще не имел 4-х лет от роду.
Оспа тогда могла назваться страшным бичом русского народа, от неё не только обезображивалось, но и умирало огромное количество детей и взрослых людей. Народ смотрел на оспопрививание или как на богопротивное, или как на ужасно-опасное действие.
Большая часть сельских и деревенских матерей добровольно ни за что не соглашались приносить своих детей к фельдшеру и даже к лекарю для прививания оспы, а если и решались на это, то после долгих убеждений, даже принуждений и, разумеется, уже с плачем и рыданьем.
Священниками предписывалось указами всячески стараться о распространении оспопрививания религиозными убеждениями. В первой четверти XIX столетия, разослана была по всем церквам русской империи проповедь, в которой автор ее, митрополит Евгений, доказывал, что прививать оспу детям не противно слову Божию, что это дело полезное и необходимое и пр.; проповедь эту священники обязаны были читать с церковной кафедры, кажется, по нескольку раз в год, но, разумеется, не читали; по крайней мере, я решительно ни разу не слыхал этого чтения в церкви.
Кроме того, едва ли не было тоже указом предписано, чтобы священники подавали пример прихожанам, позволяя прививать оспу своим детям.
Не знаю, случайно ли или в исполнение описанных правительственных распоряжений, только прививание оспы мне и двум моим сестрам происходило публичным, почти торжественным образом.
День был воскресный; в избе, где мы жили, собралось множество деревенских баб и мужиков; меня посадили на лавке передней стороны избы, близ самого стола, стоявшего обыкновенно в так называемом переднем углу пред образами; с правой стороны меня сидела моя матушка с двумя моими сестрами; передо мною стояли мой батюшка, фельдшер или, как его называли, "оспопрививатель"; некоторые из баб еще прежде операции плакали.
Вероятно, и я, смущенный всей обстановкой, посконфузился, потому что, когда фельдшер стал обнажать мою правую руку, кто-то из предстоящих сказал про меня: "Да он испугался и хочет заплакать". Тогда мой папа, для ободрения моего, отвечал: "Вот еще, я знаю, он не испугался и ни за что не заплачет; ведь он не девочка".
Эти слова пробудили во мне амбицию, и я, как теперь помню, сжав свои губы и удерживая слезы, готовые уже были литься, собрал всю свою храбрость, не закричал и не заплакал и, разумеется, заслужил общее одобрение.
Но сестры мои, из которых одна, Наталья, была моложе меня двумя годами, а другая, Елизавета еще грудной ребенок, разумеется, плакали и защищались от грозившей их опасности; их надобно было держать. Оспа у всех у нас принялась, но я легче других был болен; по словам моей матушки, я "перенес ее на ходу и играючи". Следы от шести оспинок, по три на каждой руке, оставались видными, когда уже мне было более 30-ти лет.
Смерть отца Василия случилась вскоре после и оставила во мне впечатление по трагическому своему характеру.
Отец Василий был уже старик с седыми волосами и бородою, немного уже сгорбленный; по совести сказать, я его почему-то побаивался. Он, равно как и третий священник, Евдоким, вели жизнь нетрезвую. Отец мой, несмотря на то, что был моложе их годами 30-40, если не более, как человек ученый, т. е. кончивший семинарский курс, имел старшинство по церкви, то есть предстоятельствовал в ней.
Вероятно, старики не очень были довольны такими унижением их старости, и на меня посматривали неласково; поэтому-то я, должно быть, и побаивался их. Отец Василий по какому-то случаю должен быль ехать в деревню Овинцы, в шести верстах от Палищ, и там, по своему обычаю, порядочно подвыпил. Возвращаясь один домой, он, как надобно полагать, вывалился из саней и, не имея сил догнать лошадь, остался в чистом поле; лошадь пришла домой одна; да кажется, не вдруг и заметили ее возвращение, и потому поиски начались уже на другой день.
Старик был найден мертвым, - замёрзшим. Помню, как в избе нашей заговорили, что "везут отца Василия"; я, стоя на лавке перед одним из окон, обращенным к дороге, увидел лошадь, запряженную в дровни. Вдоль них лежал отец Василий, прикрытый рогожкой.
Я, разумеется, испугался, потому что прежде еще наслушался, что "вообще смерть вещь страшная, что мертвецы существа грозные, а замёрзшие пьяницы еще страшнее: их-де души никуда не принимаются, а отдаются в команду чёрту, или шатаются по белому свету и беспокоят людей".
Кругом села были со всех сторон болота, так что местность, им занимаемая, могла назваться "островом в болотном море". Через это, летом, сообщение с деревнями было весьма затруднительно для езды, или увеличивалось вдвое и даже втрое. Для пешеходов, летом, через болота наброшены были "кладины", т. е. положенные чуть не как попало бревна, отёсанные и неотесанные, по два и по три, а иногда и по одному в ряд.
Я даже полагаю, что село можно было назвать таким островом, который не только окружен был со всех сторон болотами, но и под собой имел болото, как это видно из следующего происшествия.
Кто-то из жителей села, рыл себе колодезь; вода обыкновенно показывалась весьма скоро, но была дурного качества; (поэтому хозяин решился углубить свой колодезь, рассчитывая, что этим способом дороется до ключа с хорошей водою).
Но, однажды, работник, рывший колодезь, закричал в испуге, чтобы его "как можно скорее вытащили вон". Вышедши на поверхность земли, он с ужасом рассказывал, что "едва было не провалился сквозь землю".
Сначала посмеялись над ним, но один смельчак решился опуститься на дно колодезя. Оказалось, что оно действительно непрочно и колебалось под сильными ударами. Привязав себя на всякий непредвиденный случай к концу веревки, на которой его спустили, смельчак начал прорывать дно, пробил или прорыл, и оттуда выступила не очень густая грязь и натекла вода с отвратительным запахом.
Ему подали длинные шесты, но они свободно опускались в поддонную грязь и не достигали твердой почвы.
Жители струсили, опасаясь "всем селом провалиться сквозь землю", может быть, в "тартарары", т. е. в тартар - в ад, и завалили колодезь. Из моего описания видно, как справедливо отзывался про Палищи рязанский архиепископ Феофилакт, говоря: "А это село, - там, где-то в углу, на болотах".