Записки профессора Санкт-Петербургской духовной академии Дмитрия Ивановича Ростиславова
По своему происхождению, я не принадлежу к аристократии; мои прапрадед и пращур по отцу были священниками в селе Шеенках, Рязанской губернии. Прадедушка, Ларион Герасимович, умерший очень молодым, не поднялся выше места причетника. После него остались трое детей: дочь Анна, сыновья Василий и Мартын, мой дедушка - 6-ти месяцев. Вместе со своей матерью, моей прабабушкой, Авдотьей Михайловной, они все жили в доме родного дяди, Шеенского дьячка Леонтия Герасимова.
Дядя Леонтий был удалого характера, как видно из его женитьбы.
Ему приглянулась крестьянская девушка из соседней, с селом Шеенским, деревни Викловки, но ее родные, богатые мужики, не хотели с ним родниться. Леонтий Герасимович, не задумываясь над этим препятствием, подговорил своих односельчан (духовных) повенчать его, отправился тайком вечером в деревню и увез с собой свою невесту, прямо в церковь.
Похищение же скоро было замечено и за "похитителем" отправилась погоня. Едва только приступили к совершению таинства, как узнали, что преследователи уже в селе. Церковь тотчас изнутри приперли и начали совершать бракосочетание.
Преследователи стучали в дверь, даже старались выломать ее, но безуспешно. Обряд кончился, дверь отворили, мужики вбежали в церковь, имея впереди отца невесты. Тогда молодые повалились ему и жене его в ноги "прося у них благословения", а духовные лица стали, со своей стороны, уговаривать тестя и тещу "простить" молодых: ведь их развенчать уже нельзя; "еже бо Бог сочета, человек да не разлучает".
Старики покричали, побранились, но мало-помалу успокоились и отправились вместе с молодыми праздновать свадьбу. Почтенный Леонтий Герасимович, вспоминая о ней, любил говаривать: "я женился, - сам чёрт дивился".
Дедушка мой, Мартын Ларионович, выучился, еще в детстве, читать, писать и петь на клиросе, знал даже "церковную ноту", и потому-то, со временем, открылась ему возможность занять дьячковское место, после смерти своего дяди-воспитателя.
Но прежде этого пришлось ему много вынести, и с трудом добывать кусок хлеба. По всей вероятности, он слыл в своем околотке хорошим хозяином, а вместе с тем и женихом, потому что за него в замужество согласился отдать свою дочь богатый священник села Тумы Николаевской.
После того, как дедушка прослужил лет 10 причетником в селе Шеенках, умер его тесть, священник села Тумы. Прихожане и духовенство выдали дедушке так называемые "заручные", т. е. письменные заявления того, что "они желают его иметь у себя священником". Дедушка с "заручными" и своим прошением отправился во Владимир к архиерею Иерониму (Фармаковский), потому что и Шеенки и Тума принадлежали тогда к Владимирской епархии (1778).
Не безынтересно знать, какое отеческое отношение, в "то время", архиерей имел к подчиненному себе духовенству. В "подачу", т. е. ту комнату, в которой архиерей принимал просителей, приходили все, имеющие нужду, явиться к нему. Иероним обыкновенно садился в "подаче" на диван, выслушивал и большей частью тут же произносил или писал "решения" или "резолюции".
Многие являлись с жалобами друг на друга, другие вызывались, вследствие какого-либо "дурного поступка", о котором узнал владыка. Взыскания в этих случаях были, конечно, различны; виновные получали более или менее строгие выговоры, назначались "на черные работы" в архиерейском доме, отсылались в монастырь, но очень часто наказывались и телесно, тут же в "подаче", при всех, для "всеобщего назидания".
"Э! да ты, какой проказник (сутяга, или негодяй), - восклицал владыка, - вот я тебя поучу. Эй, - прибавлял он, обращаясь к своей прислуге, - плетей сюда!". Разумеется, живо являлись кто-либо из прислуги с ременными двухвостками. "Ну-ка, раздевайся, да ложись", - приказывалось виновному.
Принято было, чтобы наказуемый снимал с себя всё верхнее платье и оставался в (нижнем белье). Вот он разделся и растянулся на полу. Для экзекуции, из архиерейской прислуги, являлись двое с плетьми, а держать должны были духовные или по назначению владыки, или по выбору прислуги.
Отказываться было нельзя. 4 человека тотчас опускались на колени, двое держали за ноги, а другие двое за руки, крестообразно расположенные; для двухвосток открывалось свободное место, - было, где "им улечься" на обнажённых частях тела.
Наказываемый укладывался так, чтобы владыка, не вставая с дивана, мог своими глазами видеть, плотно ли плети прилегают к телу.
Больше всего секли причётников, затем дьяконов, но не давали спуску и священникам, особенно молодым. Наказание было жестокое; дедушка, которому не одного человека приходилось держать за руки или за ноги, говаривал: "У! жарко бывало; дрожь пробегала по телу".
Да и сам дедушка мой чуть было не испытал этого архиерейского "угощения".
Претендентов на священническое место в Туме было довольно; но "заручные" представил только один дедушка, притом он отличился по части чтения и пения, при произведенном тут же экзамене. Но архиерею почему-то хотелось предоставить место не дедушке, а другому претенденту; дедушка, разумеется, отстаивал свои права.
В первый день ничего не было решено; приказал явиться на следующий день. Явились. Архиерей стал уговаривать дедушку "отказаться от своей просьбы и обещал ему дать где-нибудь другое, лучшее место", но дедушка стоял на своем, указывая на "заручные" прихожан, и на то, что покойный священник был его тесть, что он и читает и поет лучше других.
Защищая свои права, дедушка поразгорячился и сказал какие-то слова, которые Иерониму показались грубыми.
"А, да ты вот каков! - закричал владыка, - ну, я тебя усмирю; откажись, а то велю высечь за грубость". Дедушка не сдавался; владыка потребовал плетей и велел ему раздеваться и ложиться. Дедушка разделся, но, стоя в рубахе, сказал: "Владыко святый! секите, как угодно, а я все-таки стану говорить, что место мне принадлежит; как вашей милости угодно, я буду и после сеченья то же говорить; да и приход за меня вступится".
Владыка, хотевший "только постращать" настойчивого просителя, был изумлён его смелостью, сечь не стал, велел одеться и предоставил ему священническое место.
Этот-то смелый священник и был отцом моего батюшки, который, впрочем, родился, когда дедушка еще состоял причётником в селе Шеенках.
Батюшка мой, Иван Мартынович, первоначально состоял священником в селе Палищах, Рязанской губернии. Он принадлежал к разряду тех священников, которых тогда называли "учеными", т. е. выслушал полный курс наук, преподававшихся в тогдашних духовных семинариях.
До 1815 года низших духовных училищ не было. Едва ли не в каждой епархии, было только одно учебное заведение, под именем духовной семинарии. Она состояла из 6-ти классов: "инфимы" (от латинского слова infimus, низший); "синтаксимы" (где разъяснялся синтаксис латинского языка); "поэзии"; "риторики"; "философии" и "богословия".
Впрочем, слышал я, что и ниже "инфимы" еще было два класса: "фара" и "информатория", но не знаю, чем в них занимали учеников.
Начальствовали в семинариях ректор и префект; едва ли не большая часть учителей каждой семинарии состояла из воспитанников, кончивших курс в ней же; сначала они определялись в низшие классы, потом постепенно переводились в другие - высшие, так что иной, начав с "инфимы" и даже "фары" или "информатории", попеременно преподавал "синтаксис", "поэзию", "риторику", "философию" и "богословие".
Это был настоящей "doctor universalis" всех семинарских наук.
Не знаю, сколько времени продолжался курс в "фаре" и "информатории", но в каждом, из прочих 6-ти классов, он состоял из 2-х лет, и потому начавший обучаться с "инфимы" должен был оставаться в семинарии никак не меньше 12-ти лет, если желал кончить в ней курс.
Все ученики вообще назывались "семинаристами", но это название в каждом классе заменялось другим, соответствовавшим названию класса; таким образом были "синтаксисты", "риторы", "философы" и "богословы"; только не слыхивал я, чтобы учеников "инфимы" и "поэзии" звали "инфимистами" и "поэтами", хотя, может быть, такие названия и были.
Духовная семинария, после преобразования, начавшегося с 1815 года, получила "новую организацию"; остались только 3-х класса, называвшихся "высшим", "средним" и "низшим" отделениями. "Префект" сменился "инспектором"; учителя, не имевшие степени магистра богословия, остались при прежнем названии, а те, которые удостаивались этой степени, назывались "профессорами"; кроме того, звание профессора присваивалось всем без исключения студентам первого курса С.-Петербургской духовной академии.
Ниже семинарии стояли уездные и приходские училища. Последние почти всегда, кроме весьма немногих исключений, соединялись с уездными, имели одного и того же смотрителя и инспектора, и вообще носили название низших духовных училищ. Уездные училища состояли из "высшего" и "низшего" отделений, а приходские из 2-го и 1-го классов.
Ученики семинарии только себя называли семинаристами, а ученикам низших училищ давали названия: "училищных мальчишек", "бурсаков".
Коротенько рассказав "кое-что о духовно-учебных заведениях", я вновь обращаюсь к моему батюшке.
Он кончил курс в Рязанской семинарии в июле 1809 года, а в сентябре того же года и я явился на Божий свет. Может показаться странным, как же это я родился через два месяца после того, как отец мой только что окончил курс в семинарии. В объяснение этого обстоятельства я расскажу обычай, существовавший в то время в семинариях.
В конце 18-го и даже в начале 19-го столетия, большая часть священно и церковно-служителей, особенно же жены их, неохотой отдавали своих детей в семинарию для ученья; а сами дети, семинарское ученье, считали мученьем.
В семинариях главным образом учили латинскому языку; на нем же были писаны учебные руководства не только по философии и богословию, но даже по словесности. Эти почти единственные науки, преподававшиеся в семинариях, могли назваться образчиками схоластики и состояли почти из одних только "дефиниций", "позиций и негаций", т. е. из определений разных предметов науки.
Исторические, физические, естественные и математические науки были в полном пренебрежении. Подобного рода ученость могла ли понравиться хоть кому-нибудь?
Ею занимались поневоле; иногда, впрочем, пристращались к ней, ведь надобно же было понимать, что мы ученые люди; но большинство, не видя от нее ни практической, ни умственной пользы, боялась ее как барщины, как мученья.
Затем и педагоги тогдашние не отличались "мягкими и гуманными приемами"; самые суровые, даже жестокие телесные наказания были слишком обыкновенны; в каждом из правлений семинарских всегда висело несколько ременных плетей с двумя и тремя хвостами. Эти плети, в случае надобности, были приносимы в классы и при помощи "опытной и крепкой руки" покрывали обнаженные части тела рубцами, которые оставались видны иногда, спустя даже несколько недель, после.
Притом, одну плеть, одну лозу находили недостаточными; часто и даже очень часто на наказуемого сыпались удары с двух сторон; а чтобы он своими движениями не мешал плети или лозе падать на те именно места, на которые метил экзекутор, или, как его называли, "секутор", наказываемого держали не только двое, а даже 4 или 5 сторожей или товарищей.
Наконец, содержание, особенно казеннокоштных учеников, было в высшей степени недостаточно; приходилось иногда, в буквальном смысле, голодать.
Покойный мой дед, священник села Тумы Николаевской, Мартын Илларионович, сам рассказывал, как бывало "церковников", т. е. детей священнослужительских, ловили через земскую полицию, связывали, и даже сковывали в кандалы и под конвоем отправляли в то место, где находилась семинария.
Разумеется, подобные меры неуместны были для детей в 10-15 лет, но в ученье брали и взрослых молодцов, даже женатых; "отчего, - как говаривал дедушка, такого рекрута семинарской науки с воем провожали мать, сестры, и даже жена с ребёнком на руках".
Мой дедушка даже хвалился, что не попал в семинарию, но много раз ему приходилось из своего села бегать в лес или в какую другую деревню и пробыть там несколько дней, чтобы дождаться отъезда земской полиции, приехавшей ловить его "в науку".
Чиновники земской полиции и тогда и после любили ездить с колокольчиками, отчего все "церковники, бегавшие семинарской учености", заслышав из села колокольчик в поле, бросались спасаться в "уютные места, где бы их нельзя было отыскать".
Так как и кроме чиновников земской полиции многие езжали с колокольчиками, то подобные тревоги были иногда "напрасно тревожными". Мой дедушка рассказывал, как однажды его родственник, своим колокольчиком "задал такого страху", что не скоро отыскали моего дедушку, и родственник чуть было не уехал, не увидавшись с ним.
