Борис Петрович не был кулинаром. Он был плотником, сантехником, немного философом и по субботам временно одиноким мужчиной.
А всё потому, что жена уезжала к сестре «на два дня, без телефона, но ты держись».
И вот настала суббота. Дом гремел тишиной, в которой слышно было, как холодильник думает о жизни.
— Надо приготовить борщ, — сказал Борис Петрович, расправляя плечи. — Я не слабак. Я мужчина. Я видел, как он варится в интернете. Да и вообще, я раз сто его ел.
Он достал кастрюлю. На ней было написано «2.5 л», но её взгляд обещал вместимость вселенского масштаба, достаточную и для амбиций, и для паники, и для чего-то ещё, о чём не пишут на кастрюлях.
Первыми в ход пошли овощи.
Капусту Борис Петрович резал так, будто мстил ей за долгую зиму.
Под эту статью попали также морковь и лук.
Свёклу Борис Павлович нашёл в холодильнике, но она выглядела подозрительно чёрной и пахла… уже готовностью к загробной жизни.
Но он её всё равно натёр.
— На войне как на кухне, — буркнул он и кинул всё в кастрюлю. Без масла и без соли.
Мужчина достал из морозилки что-то в пакете. Без названия. Но с костью.
— Ну… это, наверное, говядина, — решил он и закинул в воду.
Спустя час оказалось, что это… утка. Копчёная.
— Это даже лучше, — обрадовался он. — Борщ с уткой! Это вам не в столовке суп из вчерашней сосиски.
Открыв шкаф с приправами, Борис Петрович ощутил аромат всех континентов и эпох.
Он щедро насыпал всё подряд: куркуму («она ж везде»), корицу («вдруг придаст тепла»), тмин («для важности и загадки»), и какао…
Да, случайно. Он подумал, что это перец.
Всё кипело. Пузырилось. Из кухни поднимался запах смутного времени.
Наконец-то...
Борис Петрович налил в тарелку нечто бордовое.
Внутри плавали клочья капусты, фрагменты утки, три лавровых листа и одна гвоздика. Откуда она взялась, он не знал.
Мужчина вдохнул.
Сделал глоток.
Помолчал.
Наконец произнёс:
— Это, конечно, не борщ. Но если бы Тарковский снимал фильм про борщ, он был бы вот такой.
А жена, возвращаясь с дачи, уже не спрашивала: «Что ты ел?» Она просто молча открывала окна, улыбалась и говорила:
— Главное, что ты жив, Боря. Главное, что жив.