— Зачем вы нас взяли? Из жалости? – бросал Ваня через стол во время ужина, ковыряя вилкой в тарелке. – Мы справились бы сами в том приюте. Там хоть не надо притворяться счастливой семьей.
— Ваня, мы не притворяемся, – пыталась вставить Ксюша, но голос звучал фальшиво даже для нее самой.
Жизнь Ксюши и Андрея была как хорошо отлаженный швейцарский механизм. Тикала размеренно, без сбоев. Их двухкомнатная квартира в центре — образец скандинавского минимализма и чистоты. Работа: Ксюша — главный бухгалтер в уютной архитектурной мастерской, Андрей — успешный программист. Дружный коллектив? Да. Совместные походы в театр на премьеры, редкие, но насыщенные выставки по выходным? Обязательно. Одно путешествие в год — тщательно спланированное, в страны с богатой историей и хорошими отзывами. Любовь? Да, пожалуй. Теплая, привычная, как любимый плед. Страсти не было. Но и бурь тоже. Они дышали ровно, жили гладко. Иногда Ксюша, глядя в окно на суету улицы, ловила себя на мысли: "А что, если...?" Но мысль глохла, не успев оформиться. Зачем? Все же идеально.
---
Звонок раздался глубокой ночью. Андрей взял трубку, и Ксюша, еще не проснувшись до конца, услышала, как его голос, всегда такой уверенный, стал тонким, как звон колокольчика на ветру.
— Что?.. Когда?.. Боже... Дети?..
Он опустил телефон, лицо было пепельным.
— Ольга... и Сергей. Авария. За городом. Лобовое... Их нет.
Двоюродная сестра Андрея, Ольга, ее муж Сергей. Веселые, немного безалаберные, безумно любившие своих детей: 14-летнего Ваню и 12-летнюю Лизу. Теперь их не было. А Ваня и Лиза, проснувшись утром в своей комнате, стали сиротами.
Неделя прошла в тумане похорон, бумаг, молчаливых чаепитий с растерянными родственниками. Дальние родственники разводили руками: «У нас же свои семьи, квартиры маловаты…». Ближе никого не нашлось. Горькая правда вскрылась: детей ждал детский дом. Ксюша видела их глаза в день похорон – огромные, потерянные, полные немого ужаса и непонимания. Ванин взгляд был остекленевшим, Лизин – глубоким колодцем, куда ушла вся ее жизнерадостность.
Они ехали домой с кладбища. Тишина в машине была гнетущей. Ксюша смотрела на руки, сжатые в кулаки на коленях. Вдруг, сама не ожидая, она сказала, глядя в лобовое стекло:
— Мы не можем отдать их в детдом, Андрей.
Он резко повернул голову:
— Что?
— Ваню и Лизу. Мы не можем. Это же… немыслимо.
— Ксюш, ты понимаешь, что говоришь? – голос Андрея был резким, почти испуганным. – Это подростки! У нас… у нас нет условий! У нас своя жизнь!
— Какая жизнь?! – вырвалось у Ксюши, и в ее голосе впервые за долгие годы прозвучала дрожь не рутины, а настоящей боли. – Ровная? Гладкая? Бесчувственная? Они – семья! Ольга была тебе сестрой!
— Была! – отрезал Андрей, припарковываясь у дома резче обычного. – А теперь их нет! И мы не приют! Мы не готовы к этому! Это катастрофа!
— Готовы не бывают! – Ксюша вышла из машины, хлопнув дверью. – Но иногда просто… надо.
---
Решение далось тяжело. Споры были долгими, изматывающими. Андрей упирался, Ксюша настаивала, движимая чувством долга, жалостью и каким-то глубинным инстинктом, который шептал: «Это твой шанс. Шанс на настоящую жизнь». В конце концов, Андрей сдался. Не от великой любви к племянникам, а скорее от чувства вины перед Ольгой и усталости от скандалов.
Переезд Вани и Лизы в их идеальную квартиру был похож на вторжение варваров. Два больших чемодана с мятыми вещами, рюкзаки, коробки с какими-то «важными мелочами». Их чистый, выдержанный в бежево-серых тонах мир треснул. Появились кроссовки у двери, гитара Вани в углу гостиной, на которой он играл громко и нарочито плохо, странные рисунки Лизы, мрачные, с пауками и сломанными куклами, приклеенные скотчем на стену над ее кроватью в кабинете, превращенном в детскую.
Подростковый бунт не заставил себя ждать. Это был не огонь, а ледяной ветер отчуждения и пассивной агрессии.
— Зачем вы нас взяли? Из жалости? – бросал Ваня через стол во время ужина, ковыряя вилкой в тарелке. – Мы справились бы сами в том приюте. Там хоть не надо притворяться счастливой семьей.
— Ваня, мы не притворяемся, – пыталась вставить Ксюша, но голос звучал фальшиво даже для нее самой.
— Да? А почему он, – кивок в сторону Андрея, который уткнулся в ноутбук, – дома только чтобы поспать? Небось, на работе задерживается? Или у любовницы? – Ваня зло усмехнулся, видя, как Андрей резко поднимает голову.
— Ванек, хватит! – рявкнул Андрей.
— А что? Правда глаза колет? – Ваня встал, опрокидывая стул. – Я в своей комнате. Не лезьте ко мне. И еду эту… не надо.
Лиза молчала. Дни напролет. Уходила в школу, возвращалась, закрывалась в комнате. На вопросы отвечала односложно или игнорировала. Ее рисунки становились все мрачнее. Ксюша пыталась заговорить, принести чай, сесть рядом. Лиза просто отворачивалась к стене. Однажды Ксюша, убираясь в комнате, нашла под подушкой Лизы фотографию родителей, разорванную пополам и склеенную обратно кривым скотчем. Она села на кровать и заплакала тихо, от бессилия.
Ксюша была на грани. Она не спала, ходила как в тумане, на работе делала ошибки. Ее идеальный мир рухнул, а на его руинах бушевали чужие бури. Андрей… Андрей исчезал. Работа стала его крепостью, убежищем. Он уходил рано, возвращался поздно, а дома сидел за ноутбуком или смотрел телевизор в наушниках. Любое обращение Ксюши вызывало раздражение.
— Андрей, нам надо поговорить о детях! Ваня опять прогулял школу! Психолог в школе рекомендовала…
— Ксюша, я устал! – он отмахивался, не отрывая глаз от экрана. – Ты хотела их – ты и разбирайся! Я денег даю? Даю. Квартиру предоставил? Предоставил. Что еще? Я не нянька!
— Но они же твои племянники! Ты им как отец теперь должен быть!
— Я им никто! – взорвался он, впервые за долгое время глядя на нее прямо. В его глазах была не злость, а отчаяние и… отстраненность. – Я не просил этого! Я не хотел! Я не справляюсь, понимаешь? Они чужие! И этот дом… он больше не мой! И наша жизнь… ее нет! Ты разрушила все!
— Я?! – Ксюша почувствовала, как земля уходит из-под ног. – Я пытаюсь спасти их! И нас, может быть!
— Спасай одна, – холодно бросил он. – Мне это не нужно.
---
Ксюша поняла, что тонет. Она записалась к детскому психологу. Не для детей. Для себя. Елена Михайловна оказалась женщиной с теплыми глазами и железной логикой.
— Вы пытаетесь вписать их в свою старую жизнь, Ксения, – сказала она на первой же встрече. – Но этой жизни больше нет. И не будет. Вы строите новую. С нуля. И главное – не пытайтесь быть идеальной. Будьте настоящей. Разрешите себе злиться, уставать, быть несправедливой. И говорите им об этом. Честно.
— Но они меня ненавидят!
— Они в аду, Ксения. Их мир взорвался. Ванина злость – это его боль. Лизино молчание – крик. Они не верят, что их можно любить просто так, без "долга". Покажите им это. Не через идеальную чистоту и походы в театр. Через… разрешение нарисовать паука на стене. Через совместный поход за бургерами. Через ваши слезы перед ними. Скажите: "Мне тоже страшно. Мне тяжело. Но я здесь. С вами".
Это стало точкой отсчета. Ксюша перестала вылизывать квартиру до блеска. Позволила Ване повесить постер с мотогонщиком на дверь. Купила Лизе огромный альбом для ее мрачных рисунков и спросила: "А кто этот паук? Он злой?" Лиза впервые за месяц посмотрела на нее не сквозь и пробормотала: "Он потерялся. Как я". Ксюша обняла ее. Лиза замерла, потом разрыдалась у нее на груди. Ксюша плакала с ней. Ваня, услышав рев из комнаты сестры, заглянул, увидел их, сморщился: "Чего ревете?" – но не ушел. Постоял в дверях. В его глазах было что-то новое. Не вражда. Настороженность.
Андрей видел эти изменения. Он видел, как Ксюша меняется. Становится… живее. Сильнее. Но еще более чужой. Его крепость – работа – дала трещину. Он нашел утешение в глазах молодой практикантки, Маши, которая смотрела на него с обожанием и не требовала ничего, кроме комплиментов. Он стал задерживаться еще дольше. Потом не пришел ночевать. Ксюша поняла все без слов. Она нашла его дорогую рубашку, случайно забытую в машине, с чужим, сладковатым запахом духов.
Разговор был коротким и страшно спокойным.
— Уходи, Андрей.
— Ксюш… – он попытался что-то сказать, оправдаться.
— Нет. Просто уходи. Ты уже ушел. Официально разведемся. Квартира… – она оглядела их когда-то общий дом, где теперь жили ее боль, ее новая, хрупкая надежда, – квартира будет моей. Дети – тоже. Ты не справился. И не хотел.
Он ушел. С парой чемоданов. Без особых сцен. Как будто просто вышел в магазин и не вернулся.
---
Первые месяцы были адом. Работа, дети, вечно не хватало денег (алименты Андрей платил исправно, но их хватало лишь на самое необходимое), бесконечные родительские собрания, где Ваня снова «отличился», слезы Лизы из-за «тупой» контрольной. Ксюша падала без сил. Но вставала. Потому что теперь она была не одна. Она была их якорем. Они – ее смыслом.
Они учились быть семьей. Ссорились из-за грязной посуды и громкой музыки Вани. Смеялись над тупыми мемами. Ходили не в театр, а в парк аттракционов, и Ксюша впервые в жизни закричала от восторга на американских горках, а Ваня снял это на телефон, ржа как конь. Лиза нарисовала комикс: «Моя ненормальная семья», где Ксюша была в виде доброй, но слегка лохматой фурии, защищающей их с Ваней от мира. Они ели пиццу на полу перед телевизором и обсуждали, какой дурак этот герой сериала. Они были живыми. Настоящими. Неидеальными. Своими.
Однажды вечером, когда Ваня помыл посуду без напоминаний (о чудо!), а Лиза показала Ксюше пятерку по математике, Ксюша обняла их обоих, сидя на диване.
— Знаете что? – сказала она, и голос ее дрогнул. – Мы справимся. Со всем.
Ваня фыркнул, но не вырвался из объятий:
— Ну, если ты так говоришь, мам…
Лиза прижалась к ней сильнее:
— Да. Мы справимся. Точка.
---
Прошел год. Ксюша шла по улице, торопясь забрать детей из школы. Ветер раздувал ее волосы, теперь более растрепанные, но живые. Она не заметила его сразу. Андрей стоял у витрины дорогого бутика. Он выглядел… постаревшим. Одет безупречно, но в глазах была пустота и усталость. Увидев ее, он вздрогнул.
— Ксюша… – он сделал шаг навстречу. – Привет.
Она остановилась. Не страх, не злость – просто… отстраненность. Как смотрят на знакомого, с которым давно все сказано.
— Андрей.
— Ты… хорошо выглядишь, – он пробормотал, явно не ожидая этого. Она действительно выглядела иначе. Увереннее. Сильнее. В глазах был свет, которого не было в их "идеальные" годы.
— Спасибо. Я спешу.
— Подожди! – он схватил ее за рукав, потом быстро отпустил, будто обжегся. – Я… я хотел извиниться. За все. Я был… слаб. Труслив. Не справился. Я… я разрушил все.
Он говорил искренне. В его голосе слышались боль и сожаление. Ксюша смотрела на него. Видела того человека, с которым делила годы ровного, бесстрастного существования. И видела того, кто бросил ее и двух сломанных детей наедине с бурей.
— Да, Андрей, – сказала она тихо, но очень четко. Ветер подхватил ее слова. – Ты разрушил ту жизнь. Спасибо.
Он смотрел на нее, не понимая.
— Спасибо?..
— Да. Потому что я построила новую. Настоящую. Без тебя.
Она увидела, как боль исказила его лицо. Он ждал криков, упреков, слез. Возможно, даже надеялся на шанс. Но получил только холодную, бесповоротную правду и… благодарность.
— Я… я мог бы помочь… деньгами… или… – он замялся.
— У нас все есть, – ответила Ксюша. И это была правда. У них была семья. Бурлящая, шумная, неидеальная, но их. – Дети… они не спрашивают о тебе.
Это был последний удар. Андрей побледнел.
— Я понял, – прошептал он. – Прости…
— Прощение ничего не изменит, Андрей, – сказала Ксюша. Она повернулась и пошла по улице, навстречу ветру, навстречу своим детям, своей настоящей, трудной, прекрасной жизни. Она не оглянулась. Ей не было нужно его прощение. Их пути разошлись навсегда. У нее была новая точка отсчета. И она отсчитывала только вперед.
Конец.
Так же вам будет интересно:
Понравился рассказ? Подписывайтесь на канал, ставьте лайки. Поддержите начинающего автора. Благодарю! 💕