Она замолчала, её взгляд снова упёрся в пустоту, будто она видела что-то за пределами стен сторожки. Антон Григорьевич, всё ещё не в силах говорить, смотрел на неё в смятении. Внезапно Наталья вздрогнула, её глаза расширились, и она посмотрела на егеря с удивлением, словно услышала что-то невероятное.
— Что? — воскликнула она, будто отвечая кому-то невидимому. — Этот?
Она подняла взгляд к потолку, её губы зашевелились, бормоча что-то невнятное, словно она вела беседу с духами. Затем она снова посмотрела на Антона Григорьевича, и её голос стал твёрже:
— Говори, — сказала она, и в ту же секунду егерь почувствовал, как невидимый зажим с его горла спал. Он кашлянул, проверяя, вернулся ли голос. — Рассказывай всё. Что ты здесь делаешь? Почему твоя жизнь тебя не устраивает? Почему ты несчастлив? Какое твоё главное горе?
— Как ты это сделала? — выдохнул он, всё ещё в шоке от её странной силы, его пальцы нервно постукивали по краю чашки.
— Я сказала, говори, — повторила Наталья, её тон стал требовательным, почти угрожающим. — Расскажи, почему ты несчастлив. Что тебя гложет? Какое твоё главное горе? Мне сказали, что ты нуждаешься в помощи, о которой сам не подозреваешь. Что тебе нужно? Почему ты не просишь об этой помощи?
— Какая помощь? — искренне удивился Антон Григорьевич, отодвигая чашку и наклоняясь ближе. — О чём ты, Наталья? Мне ничего не нужно!
Его голос дрожал от смеси недоумения и раздражения. Наталья снова посмотрела вверх, её губы задвигались, шепча что-то неразборчивое. Затем она схватилась за голову худыми, костлявыми руками и зажмурила глаза, будто борясь с чем-то внутри. Антон Григорьевич, наблюдая эту сцену, невольно перекрестился. Через мгновение она опустила руки и посмотрела на него спокойно, словно ничего не произошло.
— Что с твоей женой? — спросила она тихо, но её голос резанул, как нож. — Где твоя жена?
Антон Григорьевич замер. Вопрос ударил, словно молния, пробудив застарелую боль. Его руки задрожали, по спине пробежали мурашки, а сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Этот вопрос напугал его сильнее, чем всё, что произошло в лесу той ночью.
— Послушай, я… — начал он, но Наталья перебила.
— Рассказывай, — потребовала она, и её хриплый голос с акцентом звучал угрожающе. — Всё рассказывай. Как это было?
Антон Григорьевич сглотнул ком в горле. Его взгляд блуждал по комнате, избегая глаз цыганки, а пальцы нервно теребили край рукава.
— Моя жена, Екатерина Ивановна Соколова, умерла одиннадцать лет назад, — начал он, и голос его дрогнул. — Это случилось в городе, где мы жили вместе. Детей у нас не было — жили бедно, еле сводили концы с концами. Работы нормальной не находилось, платили мало, но у нас была машина, старая синяя «копейка», ещё советская. Мы купили её в лучшие времена, когда всё было проще. И вот, в один зимний день, шестнадцатого февраля, мы поехали на рынок. Был аванс, деньги появились, решили купить продуктов. Я вёл машину, она сидела рядом, на пассажирском сиденье. Дороги были скользкие, гололёд страшный, а машина старая, ремни безопасности там почти не держали. Катя всё твердила, чтобы я их починил, но я, дурак, откладывал. Молодой был, глупый.
Он замолчал, по щеке скатилась слеза. Он быстро вытер её рукавом, но голос задрожал сильнее.
— Ну и поехали мы, — продолжил он, с трудом подбирая слова. — Радостные были, по радио старые песни играли. Катя обсуждала, какую свёклу взять для борща. Она так хотела борщ сварить… Не сварила.
Его голос сорвался, и он закрыл лицо руками. Слёзы, копившиеся годами, хлынули наружу. Он плакал, не в силах сдержать боль, что терзала его столько лет.
— Успокойся, — холодно сказала Наталья, и слёзы будто высохли в один момент. — Мне не нужны твои страдания, только правда. Продолжай.
— Что продолжать? — выдохнул он, сжимая кулаки. — Врезались мы. Машину занесло на гололёде, и мы влетели в чёртову иномарку. Вот и всё.
— Что было после аварии? — спросила она, её голос оставался холодным, как мороз за окном. — Конкретно. Что?
— Ничего, — ответил он, глядя в пол. — Очнулся в больнице. Мне сказали, что Катя умерла. Мы оба были в коме полтора дня. За несколько часов до того, как я пришёл в себя, она… ушла. Отдала мне свои силы, так сказали. Я не могу себя простить за те ремни. Это из-за меня она погибла, из-за меня!
Он ударил кулаком по столу, чашка звякнула. Наталья смотрела на него без эмоций.
— Почему ты пошёл работать сюда? — спросила она. — Как нашёл эту работу?
— Наткнулся на объявление в интернете, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Искали егеря на зимнюю смену, в лес. Зарплата хорошая, я и согласился. Смотрю за животными, слежу за порядком, чтобы никто не лез. Если кто забредёт, вроде тебя, помочь надо. А что мне ещё делать? В городе я один, там шум, суета, все бегут. А здесь — полгода тишины, одиночества. Читаю книги, живу спокойно. Только одно беспокоит: если умру здесь, подведу сменщика и контору.
— Нет, Антон, здесь ты не умрёшь, — уверенно сказала Наталья, прищурившись. — Тебя ждёт другая судьба.
— Зачем ты вообще меня об этом спрашиваешь? — вспыхнул он, его голос окреп, но в нём чувствовалась тревога. — У тебя что, связь с тем миром? Кто мной интересуется?
— Неважно, — отрезала она. — Мне сказали, что ты нуждаешься в помощи. Но я должна уточнить одну деталь. Ты помнишь момент, когда тебе сообщили, что жены больше нет?
— Да, помню, — кивнул он, нахмурившись. — Очень отчётливо.
— Опиши того, кто тебе это сказал, — потребовала она. — Все черты, до мелочей.
Антон Григорьевич задумался, его взгляд упёрся в потолок.
— Это была женщина, лет сорока пяти, — начал он. — Волосы тёмные, стрижка до плеч, кажется, каре. Носила круглые очки с толстой оправой. Худая, невысокая. Рукава халата закатаны, как сейчас вижу.
— Это ложь! — вдруг воскликнула Наталья, её голос задрожал. — Этого не может быть!
Она снова уставилась в потолок, бормоча что-то неразборчивое, будто спорила с невидимым собеседником.
— Что не может быть? — спросил он, сжав кулаки, голос дрожал от сомнения.
— Тихо! Не мешай! — прикрикнула она, её пальцы нервно теребили край платка.
Она опустила взгляд и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты не помнишь, как её звали? — спросила она. — Вглядывался в бейдж?
— Понятия не имею, — спокойно ответил он, пожав плечами.
— Это плохо, — пробормотала она, её пальцы нервно постукивали по столу. — Очень плохо. Мы что-то упускаем. Какая-то мелочь, которая всё объяснит. Когда тебя выпустили из больницы?
— Меня перевели в другую больницу, — сказал он. — Время тогда как в тумане. Наверное, пару недель держали.
— Отлично, — воскликнула она, её глаза загорелись. — Вот оно! А что ты делал после больницы? Сразу сюда работать пошёл?
— Нет, — покачал он головой. — Собрал вещи, продал квартиру и переехал в другую.
— Почему? — спросила она, наклоняясь ближе.
— В той квартире всё напоминало о Кате, — ответил он, его голос стал тише. — Каждый угол, каждая вещь. Я не мог там жить, просыпаться с мыслью, что она могла бы быть рядом, если бы не я. Это бы меня сломало.
— Теперь всё ясно, — сказала Наталья, откидываясь на стуле. — Всё складывается.
— Зачем ты вообще меня об этом расспрашиваешь? — спросил он, внезапно осознав, что выложил свою боль незнакомке. — Какое тебе дело?
— Вопросы потом, — отмахнулась она. — Сначала твоя жизнь. Ты долго искал эту работу?
— Нет, — ответил он. — Первое объявление, что попалось. Егерь, лес, зима. Зарплата хорошая, вот и пошёл.
— Да, ты уже говорил, — кивнула она. — Но меня смущает, почему именно сюда. Таких совпадений не бывает.
Она снова зажмурилась, схватившись за голову, будто её пронзила боль. Антон Григорьевич смотрел, как её лицо искажается, словно она слышит голоса. Наконец, она открыла глаза.
— Я поняла, — сказала она. — Это судьба. Ответь ещё на один вопрос. Ты знаешь, кто твоё начальство?
— Нет, — пожал он плечами. — Общался только с посредником.
— Всё, — торжествующе сказала она. — Теперь точно всё ясно. У тебя нет начальства. Это вымысел. И знаешь, что ещё? Накануне аварии ты собирался чинить те ремни. Ты планировал, но что-то помешало. Что?
Продолжение: