Ветер завывал, сгибая к северо-западу остроконечные верхушки могучих хвойных деревьев, чьи тёмные силуэты вырисовывались на фоне тяжёлого, низко нависшего неба. Мелкие снежинки, подхваченные порывами, кружились в хаотичном вихре, отклоняясь от привычного пути. Приближалась метель, и всё за окном словно замерло в тревожном ожидании бури. В этих суровых сибирских краях такие погодные капризы были обычным делом, но местные звери, закалённые природой, стойко переносили испытания. Жестокие морозы, от которых цепенело всё живое, они преодолевали с трудом, но всё же выживали. Жизнь в этой почти вечной мерзлоте, где на долгие месяцы замирало всё, продолжалась, несмотря ни на что. Казалось, даже время здесь подчинялось холоду, замедляя свой ход до едва заметного.
Животные, укрытые густыми шкурами — медведи, лисы, волки, — наверняка с недоумением, если бы могли размышлять, смотрели на единственного человека, посмевшего поселиться среди них. Этим человеком был Антон Григорьевич Соколов, пожилой егерь, чья жизнь уже восемь лет была связана с этим диким, нетронутым уголком Сибири. Каждые полгода он приезжал сюда, в глухой хвойный лес, где, казалось, не ступала нога человека, чтобы провести шесть месяцев в одиночестве. Здесь царили тишина и покой, так не похожие на суету городов, где люди вечно куда-то спешили. В отличие от шумных улиц и толп, местные обитатели — звери и птицы — жили своей неспешной жизнью, не зная городской беготни. Антон Григорьевич находил в этом уединении долгожданное спокойствие, которого так не хватало в его прежней жизни.
Он прибывал в сентябре, когда лес ещё хранил остатки осеннего тепла, и уезжал в начале весны, когда снег начинал таять, а природа пробуждалась. Его отъезд зависел лишь от одного — приезда сменщика, с которым они обменивались лишь скупыми фразами о работе. Антон Григорьевич был егерем, нанятым малоизвестной организацией, которая, как он понял, занималась охраной природы от браконьеров и других нарушителей. Восемь лет назад он наткнулся на объявление в интернете, где требовался человек на эту должность. Зарплата была высокой, что для 59-летнего мужчины, уставшего от городской суеты, стало решающим фактором. При трудоустройстве он общался только с посредником, который объяснил условия работы. Имя настоящего начальства осталось для него загадкой, но это его не беспокоило. Главное — он мог на полгода укрыться от шума и спешки, которые так раздражали его в городах, и при этом хорошо зарабатывать.
Работа нравилась Антону Григорьевичу. С годами он всё больше убеждался, что это его призвание. Он следил за дикими животными, которые стали ему почти родными. Каждую норку, каждое логово он знал наперечёт. Приезжая в лес, он в первый же день отправлялся в чащу, чтобы поздороваться со своими «мохнатыми друзьями», как он их называл, а уезжая — прощался с ними. Животные, казалось, привыкли к его присутствию, и он чувствовал себя частью этого мира, где всё было просто и понятно.
Начинался декабрь. Холода в этой части Сибири ударили с новой силой. Антон Григорьевич за два месяца вновь привык к морозам, и теперь никакая минусовая температура его не пугала. На внешней стене его деревянной сторожки, рядом с входной дверью, висел старый термометр, потемневший от времени. Каждое утро, выходя покурить, он бросал взгляд на его шкалу. За последний месяц температура ни разу не поднялась выше минус тридцати градусов. Она упорно держалась ниже, словно испытывая стойкость егеря и лесных обитателей.
Вечер, когда всё началось, не предвещал ничего необычного. Как и каждый день, в восемь часов по местному времени Антон Григорьевич собирался на обход. Это была обязательная часть его работы: проверить, всё ли в порядке с лесом и животными, убедиться, что никакие незваные гости не забрели в эти дебри. Мало ли, вдруг кто-то отважится сунуться сюда в такую стужу. Он глянул на часы, отпивая горячий чай из старой металлической кружки, пахнущей травами. До обхода оставалось пятнадцать минут. В кружке плескалось чуть меньше половины напитка, ещё тёплого. Он посмотрел в деревянное окно, которое, несмотря на ветхость, держалось под натиском морозов. Сторожка, хоть и старая, была уютной. Её потемневшие стены хранили тепло, а небольшое пространство казалось родным. Для егеря она стала вторым домом.
— Интересно, какая там температура? — пробормотал он, обращаясь к самому себе. Полгода в изоляции приучили его к таким разговорам. — Наверняка близко к минус сорока, — ответил он, усмехнувшись. — Вечереет же.
Он отвёл взгляд от окна. В запасе оставалось несколько минут, чтобы посидеть в тепле, наслаждаясь чаем. Мысли его блуждали: чем заняться после обхода? Спать он ложился в десять, а обход занимал не больше часа. Оставался ещё час, который нужно было чем-то заполнить. Книга? Неплохая идея, особенно без электричества и связи. Но вчера он закончил очередной роман и пока не хотел начинать новый — слишком свежи были впечатления. «Жаль, обсудить не с кем», — подумал он, вздохнул и допил чай.
— Всё, пора, — сказал он, ставя кружку на стол и поднимаясь.
У двери, на крючке, висела тёплая куртка из натурального меха — верная спутница, с которой он приезжал сюда уже в пятый раз. Антон Григорьевич надел её, натянул шапку-ушанку, крепко завязал верёвочки, чтобы защититься от ветра. Замёрзнуть и заболеть было нельзя — тогда обходы пришлось бы отменить, а он был человеком принципиальным. Даже без надзора начальства он обязан был выполнять работу добросовестно. Лекарства в сторожке заканчивались, и в случае болезни пришлось бы вызывать подмогу, что в такой глуши было бы непросто.
Перекрестившись, он открыл дверь и шагнул на крыльцо. Мороз тут же ударил в лицо, дыхание вырывалось густыми клубами пара, которые ветер мгновенно уносил. Снежинки, мелкие и колючие, оседали на одежде, покрывая её тонкой пеленой. Антон Григорьевич огляделся: темнота, пустота, лишь свист ветра нарушал тишину. Звери попрятались в свои укрытия, защищая детёнышей от стужи. Прошлая зима была мягче, а ведь сейчас только начало декабря. «Что же будет в январе?» — подумал он, делая первый шаг с крыльца.
Вдруг его охватило странное чувство. В голове возникла картина: он, беспомощный, стоит в глуши леса, не зная, куда идти. Он видел, как падает в снег, теряя силы, как его заносит сугробами, и он остаётся в этом холодном лесу навсегда. «Долой такие мысли! Не будет этого!» — мысленно прикрикнул он на себя, но голос в голове звучал так громко, что ему показалось, будто он крикнул вслух. Деревья вокруг, казалось, качнулись от порыва ветра, словно вторя его словам.
Он остановился, осознав, что забыл фонарь. Это было странно — он никогда не забывал его перед обходом. «Что за мысли лезут в голову?» — пробормотал он, возвращаясь в сторожку. В главной комнате, под вешалкой, на гвозде висел тяжёлый, яркий фонарь. Антон Григорьевич снял его, ещё раз перекрестился и вышел наружу, уверяя себя, что теперь всё будет в порядке.
Метель усиливалась. Снег летел плотным потоком, верхушки деревьев раскачивались, угрожая рухнуть. Егерь включил фонарь, и луч света, отразившись от снега, ударил ему в глаза. Он зажмурился, но тут же открыл их, готовясь к обходу. Путь его пролегал по знакомым меткам, образующим неровный круг вокруг сторожки. Обычно обход занимал меньше часа, но в этот вечер расстояние показалось длиннее. Желание вернуться в тепло, заварить чай и укрыться от бури росло, но долг звал вперёд.
Антон Григорьевич вдохнул морозный воздух, обжигающий нос и лёгкие, и шагнул с крыльца. Он повернул направо, к тропинке, теперь скрытой под снегом. Луч света скользил по деревьям, но они выступали зловещими фигурами, готовыми ожить. Их ветви, гнутые ветром, напоминали длинные руки, тянущиеся к нему. Где-то у стволов мерещились тени, похожие на лица — жуткие, угрожающие. Свет возвращал деревьям их обычный вид, но страх не уходил. Егерь шёл медленно, оглядывая каждый метр.
Прошло время, и ему показалось, что он ушёл далеко. Обернувшись, он замер: сторожка была всего в двадцати метрах. «Как так? — подумал он. — Неужели я так мало прошёл?» Он ударил себя по щеке, защищённой шапкой, чтобы прийти в чувство, и направил луч света вперёд. До первой метки, в семидесяти метрах, было ещё идти и идти. «Хоть бы ничего не случилось», — мелькнула мысль.
Наконец он добрался до указателя, где значилось: до следующей метки — 300 метров. Странное чувство охватило его — будто он видел этот знак впервые. Все годы работы, все обходы, когда он знал маршрут наизусть, словно растворились. Он замер, направив луч света на табличку, и задумался. Триста метров казались бесконечными милями. Мозг отказывался давать команду идти дальше, и только воля удерживала его.
Поморгав, чтобы вернуться к реальности, он отвёл луч света и посмотрел по сторонам. Высокие деревья, окружавшие тропинку, казались ещё более угрожающими. Внезапно его охватила паника. Он провёл взглядом по стволу одного из них до самой верхушки, и воображение нарисовало, как дерево оживает, падает на него или из-за него появляется нечто страшное. «Ничего сверхъестественного не будет», — твердил он себе, но страх не отступал.
Вдруг он заметил странность: лес был непривычно тих. Обычно во время обходов слышались шорохи, беготня зверей, далёкий вой волков. Даже в морозы некоторые животные выходили наружу. Но этой ночью — ничего. Лес казался пустым, мёртвым. Где-то вдалеке хрустнула ветка, но ветер заглушил звук, оставив лишь гул в ушах. «Кто-то прячется за той елью», — мелькнула мысль. Антон Григорьевич почувствовал, как ноги подкашиваются, а руки дрожат. Хотелось бежать обратно, к сторожке, к теплу и безопасности. Но он заставил себя идти дальше.
Внезапно слева раздался звук — смесь хруста ветки и топота по снегу. Егерь замер, сердце заколотилось. Он зажмурился, сглотнул и, собрав волю, направил луч света в сторону звука. За толстым стволом, в пяти метрах, что-то было. «Ловушка», — подумал он. — «Почему я не взял ружьё?» Ружьё, хранившееся в сторожке для отстрела больных животных, могло бы придать уверенности. Но сейчас он был безоружен.
Вдохнув морозный воздух, он крикнул:
— Кто там?
Тишина. Ни звука, ни движения. «Может, птица упала?» — подумал он, но тут же отогнал мысль. Птиц здесь не было — все улетели на юг. Он шагнул ближе к дереву.
— Кто там? — повторил он громче, голос окреп.
Снова тишина. Антон Григорьевич уже собирался развернуться, когда услышал звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был хриплый, предсмертный вопль, похожий на крик лося. «Лось?» — мелькнула надежда, но она тут же угасла. Звук повторился — измученный, полный боли, будто существо пыталось что-то сказать на последнем дыхании.
Продолжение: