— Мариночка, так мы договорились, — сказал Дмитрий, его голос журчал мягко, убаюкивающе. — Позвольте мне доставить вам небольшое удовольствие, прошу вас. Заодно и вопрос выставки решим. Это гораздо удобнее сделать в неформальной атмосфере. В общем, я заказываю столик.
Раньше Марине такие голоса не нравились. Но в Дмитрии эта особенность казалась ей привлекательной, возможно, по контрасту с мужем. У Саши голос был совсем другим — твёрдым, звучным, а говорил он короткими, чёткими, рублеными фразами.
Саша и Дмитрий были непохожи чрезвычайно, словно противоположности. Саша воплощал классическую мужественность, как говорили ещё недавно, напоминая Вячеслава Тихонова в роли Штирлица. Конечно, до Штирлица он не дотягивал, но общая идея была той же. И масть, и габариты соответствовали: рослый брюнет атлетического сложения. Если же искать известную фигуру для сравнения с Дмитрием, пожалуй, подошёл бы князь Феликс Юсупов, прославившийся расправой над Григорием Распутиным. Дмитрий был блондином с правильными чертами лица, глазами с поволокой, неспешными, слегка вялыми движениями. Сложение у него было скорее худощавое, и сходство с Сашей ограничивалось высоким ростом.
Марина часто задумывалась, что же в своё время привлекло её к Саше, заставило начать встречаться, а затем принять его предложение о замужестве. Объективно они не подходили друг другу. Саша был архитектором, работал в крупной строительной фирме, причём не просто работал, а был одним из её акционеров с правом голоса. Дело приносило доход, и материальных проблем у их семьи не было. Но неверно считать архитектуру исключительно творческой профессией. Она может быть такой, но не всегда. Саша занимался техническими расчётами, не отрисовывал фасады или интерьеры, а переводил чужие фантазии в формулы и размеры. Мыслил углами наклона, толщиной перекрытий, диаметром труб. Марина никогда не сомневалась, что это важное дело, и гордилась тем, что муж справляется с ним наилучшим образом. У их фирмы не бывало рекламаций. Но всё же ей порой хотелось, чтобы он был ближе к творческой стороне своей профессии. Возможно, тогда бы он лучше её понимал.
Её занятия Саша профессией не считал, полагая их хобби — делом по интересам. Возможно, в чём-то он был прав. Хотя Марина творила не только по собственному вдохновению. Ей доводилось выполнять работы по заказу, например, художественное панно для краеведческого музея. Её работы выставлялись и продавались — не в музее искусств, но всё же. Так что нельзя было сказать, что Саша — единственный кормилец семьи, а она, Марина, просто домохозяйка с творческим хобби.
Саша не мешал её контактам в мире искусства, не возражал против отлучек на выставки и творческие лаборатории, но сам категорически отказывался с этим связываться.
— Мне с вашей богемой не о чём разговаривать, — говорил он Марине. — Так уж получилось, что в живописи я профан, так что позориться неохота. Сам я интересуюсь историей авиатехники и авиамоделированием, да и основная специальность у меня иная. Так что уволь, мне будет неуютно в обществе твоих знакомых, а им — в моём.
Марине иногда казалось, что после двенадцати лет жизни с нею муж мог бы перестать быть профаном в живописи. Но затем она напоминала себе, что сама после двенадцати лет с Сашей остаётся профаном в авиамоделировании и истории авиации. Так что они квиты. В конце концов, не обязательно же всё делать вдвоём. Вот только последнее время они вообще перестали что-либо делать вдвоём.
Конечно, она понимала, что Саша сильно занят на работе, потому задерживается, приходит усталый и необщительный. Но мог бы он хоть раз пожаловаться ей на свои рабочие проблемы? Вместе бы их поругали. И её можно было бы послушать хоть несколько минут. У неё не каждый день персональная выставка планируется, пусть и не в самой престижной галерее. При этом для окружающих они — идеальная семья, которой очень повезло. Дом — полная чаша. Именно дом, большой, оригинальной архитектуры. Саша сам заказывал проект и делал расчёты. В пригороде, где город со всеми удобствами рядом, а воздух почти деревенский. Возле дома — плодовые деревья, газон, цветы, даже своя песочница и небольшая детская площадка. Было где играть сперва Илюше, а теперь Сонечке.
Дети у них росли замечательные, здоровые, симпатичные, не капризные, не избалованные. Илюша ходил в третий класс и учился отлично. Сонечке было всего шесть, но и она молодец. В садике её хвалили за послушание, и рисовала она отлично, как мама. Только получалось, что дети больше времени проводили с няней, чем с родителями.
Пришлось взять няню, потому что Марина не захотела долго сидеть без дела после рождения Сонечки. Её тянуло к холстам и мольберту. А Саша заявил, что краской в доме дышать не стоит.
— Пусть она со своим творчеством в мастерскую отправляется, — сказал он. — Дома хороши уже законченные работы.
В общем-то, он был прав. Мастерская у Марины была при галерее, одной из немногих в городе, — договорились давно. Но раз мама в мастерской, а это не близко, кто-то должен был приглядывать за детьми. Так появилась няня. Им повезло с Ольгой Евгеньевной, учительницей на пенсии. Она жила одна и подрабатывала, чтобы посылать подарки внукам на Дальнем Востоке. Немолодая, но бодрая и энергичная, она быстро стала для Илюши и Сонечки почти бабушкой. Стыдно признать, но родные бабушки сидеть с внуками не спешили. Для Саши и Марины Ольга Евгеньевна была кем-то вроде любимой тётушки, пожилой родственницы.
Ольга Евгеньевна была в меру строга, умела учить — а детей всё время чему-то учить требовалось, — искренне хвалила их за сообразительность и послушание. Она не видела греха в порванных штанах или ссадине на коленке, не ругала за громкие игры и беготню, но не допускала пустых капризов, терпеть не могла лжи и лени. Воспитывала из Илюши и Сонечки хороших людей, и Саша с Мариной были ей благодарны. Вот только их собственные проблемы Ольга Евгеньевна решить не могла. Хотя Марине казалось, что порой няня очень хочет поставить их в угол, чтобы подумали о своём поведении.
Марина не могла сказать, когда это началось, но уже давно ей было очевидно: муж утратил к ней былой интерес. И дело не только в задержках на работе — их можно понять. Саша перестал говорить комплименты, замечать изменения в ней. Да, мужчины не слишком волнуются о новых платьях или причёсках, но если женщина не безразлична, он всё равно это отмечает. Во-первых, хочет доставить ей удовольствие своим восторгом. Во-вторых, понимает её старание приукраситься как стремление понравиться ему. Теперь они с Сашей мало разговаривали даже на бытовые темы или о детях, перебрасывались малозначительными фразами. Раньше домашние вопросы решали сообща, а ныне у Саши один ответ:
— Делай, как считаешь нужным.
На этом фоне его равнодушие к её творческим свершениям казалось мелочью. Марина понимала, что и раньше он интересовался этим, лишь чтобы сделать ей приятное. Не его это всё. Но почему теперь он не хочет её радовать? Возможно, такое охлаждение проходит любая семья, существующая долго. Возможно, у Марины были завышенные ожидания. Не важно. Важно, что она ощущала обиду, даже злость на мужа за его холодность и свою ненужность. А ещё у неё возникло желание восполнить недостающее мужское тепло хоть как-нибудь.
Хорошо, что этот настрой не сказывался на её работе. Возможно, когда-нибудь искусствоведы найдут следы этого влияния в её картинах и выделят особый период. Но сейчас важно, что творческого кризиса у неё нет, и Дмитрий предлагает персональную выставку. Если быть честной, важнее, что Дмитрий предлагает не только выставку.
Они познакомились на вернисаже в новой, ещё не зарекомендовавшей себя галерее. Марина представила там две работы, но для неё важнее было оказаться в нужной компании — среди участников были именитые художники. Целью было продвижение галереи, считавшейся перспективной благодаря харизме владельца. Участники удостоились чести быть представленными ему — Дмитрию. Он был неординарным мужчиной, такие всегда привлекают внимание. Марина сразу получила его похвалу: он назвал её работы одними из самых оригинальных и технически совершенных. Оказалось, он понял её замысел и увидел в полотнах нечто своё.
Быстро Марина пришла к выводу, что Дмитрий — культурный, всесторонне развитый человек, интересный собеседник. Что он привлекателен, было очевидно. Ей показалось нормальным встретиться с ним во второй, затем в третий раз. Вскоре он предложил обдумать идею персональной выставки, так что у них появилась веская причина для встреч. Но говорили они не только о выставке. Марина обнаружила, что Дмитрий умеет и любит рассуждать о чувствах, впечатлениях, волнуется о тонких, возвышенных материях, а не только об утилитарной практичности. Это были черты, которых Саша почти не имел изначально, а теперь, кажется, утратил вовсе. Ей хотелось обсуждать эмоции, чувственное восприятие, делиться видениями, и чтобы кто-то считал это важным, а не бессмысленной ерундой. Дмитрий давал ей желаемое.
Он был достаточно честен, чтобы вскоре перестать притворяться, будто всё это — лишь дружеское расположение и творческое взаимопонимание. Он ясно дал понять, что заинтересован в ней как в женщине, что она его привлекает, и он хочет развития их отношений.
— Да, я знаю, что ты замужем, — сказал он однажды. — Но мы много говорили о чувствах, правда? Я знаю об охлаждении в твоих отношениях с мужем.
Он воспринял это как «зелёный свет» для себя. Но Марина понимала, что не имеет права на такое мнение. Она замужем, у них с Сашей общие дети, она обязана думать о будущем Илюши и Сонечки — это важнее её благополучия. Однако её тянуло к Дмитрию. Она встречалась с ним снова и снова, их отношения становились ближе, доверительнее. Слишком далеко дело не зашло, но дальше, чем допустимо для замужней женщины, уже заходило. Марина ещё трепыхалась, цепляясь за остатки порядочности: встречалась с Дмитрием только в людных местах, не бывала у него дома. Но романтическая переписка и недвусмысленные признания уже имели место.
Ей следовало решаться: либо рвать новые отношения, пока не поздно, либо объясняться с Сашей и ставить крест на их браке, пока это можно сделать без грязи, как порядочным людям.
Возможно, Александр заметил бы, что жена ведёт себя необычно, не будь он так занят — не только работой, хотя и ею тоже. Спору нет, картины Марины продавались, хотя он не понимал, почему. Ему они казались простоватыми.
— Я ничего не смыслю в искусстве, — говорил он. — Другим виднее. Есть ценители у Марининых работ, и прекрасно.
Продолжение: