Дорогой фарфоровый сервиз был первой ласточкой. Светлана увидела через окно, как Валерий грузит в машину мамин фарфоровый сервиз. Тот самый, с розочками, который бабушка берегла для особых случаев. Он даже не спросил.
Она выбежала на лестничную площадку в домашних тапочках.
— Валера! Ты что делаешь?
Муж поднял голову. Лицо потное, на лбу красные пятна.
— А что я делаю? Деньги зарабатываю. Антиквар сказал, за сервиз пятьдесят тысяч даст.
— Это мамин сервиз! Я его продавать не разрешала!
— А кто тебя спрашивал? — Валерий захлопнул багажник. — Нам кредит платить нужно. Или ты забыла, что мы машину в долг брали?
Светлана спустилась по ступенькам. Соседка тетя Клава выглядывала из-за двери, явно подслушивала.
— И что, что кредит? У нас зарплаты есть.
— Зарплаты! — Валерий хмыкнул. — Моя зарплата твоих запросов не покрывает. А твоей учительской хватает только на хлеб с подсолнечным маслом.
Он сел в машину, завел мотор. Светлана постучала в стекло.
— Валера, подожди! Давай поговорим!
— Дома поговорим, потом, — согласился он. — Только сначала съезжу к Петровичу. Он еще вчера звонил, спрашивал, когда мы квартиру выставлять будем.
Машина уехала. Светлана осталась стоять посреди двора в тапочках. Тетя Клава так и торчала в дверном проеме.
— Что, Светочка, муж барахло продает? — сочувственно спросила она.
— Это не барахло, — тихо ответила Светлана и пошла обратно в подъезд.
Дома она села на кухне и попыталась успокоиться. Руки дрожали. Сервиз... Мама так гордилась им. Говорила, что это единственное, что осталось от прежней жизни, до войны. А теперь Валерий повез его какому-то перекупщику.
Но хуже всего была фраза про Петровича. Значит, Валерий уже все решил. Они будут продавать квартиру. Ее квартиру. Мамину квартиру.
Она встала, прошлась по комнатам. Высокие потолки, лепнина, паркет, который скрипел в одном месте возле окна. Мама всегда говорила: не ходи там, доску менять дорого. А Светлана продолжала наступать на это место, любила этот скрип. Он был частью дома.
Из окна гостиной виднелся Исаакиевский собор. Утром солнце падало прямо на купол, и он становился золотым. Светлана помнила, как в детстве садилась на подоконник и смотрела на эту красоту. Мама варила кашу, папа читал газету, а за окном была вся жизнь.
В Марьино никакого собора не будет. Там будут панельные дома и супермаркеты.
Валерий вернулся через два часа. Он был в хорошем настроении.
— Пятьдесят пять дал! — объявил он, входя на кухню. — Больше, чем обещал. Хороший дядька этот антиквар.
— Ты продал мамин сервиз…
— Продал. И что? Он же все равно в шкафу стоял. Ты им пользовалась?
Светлана молчала.
— Вот именно, — продолжал Валерий. — А деньги живые. Кстати, Петрович говорит, за нашу двушку миллионов четырнадцать дают. Может, даже пятнадцать, если покупатель сразу наличными заплатит. А в Марьино трешка новая всего семь стоит. Представляешь, сколько останется?
— Восемь миллионов, — машинально подсчитала Светлана.
— Во! А на эти деньги можно жить спокойно. Кредиты все закрыть, машину новую купить, на дачу съездить. Ты же мечтала в Турцию поехать, наконец.
— Я мечтала в Италию.
— Ну в Италию, какая разница. Главное — деньги будут.
Валерий сел напротив, взял ее за руки. Ладони у него были теплые, чуть влажные.
— Светка, пойми. Мне уже пятьдесят восемь лет. На работе молодых набирают, а нас, старичков, под сокращение готовят. Начальник намекает, что после Нового года могут уволить. И что тогда? На что жить будем?
— На мою пенсию. На твое пособие по безработице.
— На эти копейки? — Валерий отпустил ее руки. — Ты серьезно? За коммуналку одну сколько платим.
Светлана знала, что он прав. Деньги действительно нужны. Но продавать мамину квартиру... Это как продать часть себя.
— А может, просто сдавать будем? — предложила она. — Снимем что-нибудь подешевле, а эту квартиру сдадим. В центре хорошо снимают.
— За сорок тысяч в месяц сдадим, а снимать будем за тридцать. Десять тысяч профита. Смешно.
— Это же все равно доход.
— Светлана! — Валерий стукнул кулаком по столу. — Я устал жить впроголодь! Устал считать каждую копейку! Устал ездить на семилетней машине, которая каждый месяц ломается! Хочу нормально жить, понимаешь?
Она понимала. Но не могла согласиться.
— Эта квартира — последнее, что у меня осталось от родителей.
— У тебя есть фотографии. Есть воспоминания. Этого мало?
— Мало.
Валерий встал, прошелся по кухне. Потом остановился возле окна, посмотрел во двор.
— Тогда я принимаю решение сам. Завтра еду к нотариусу, оформляю доверенность на продажу.
— У тебя нет права, — сказала Светлана. — Квартира досталась мне по наследству.
— Правильно. А я твой муж. И если ты не согласишься продать добровольно, я подам на развод. Тогда половину всего нашего имущества получу через суд. Машину, дачу, вклады. И все , что смогу, потребую.
Светлана почувствовала, как внутри все сжалось. Валерий может это сделать. Он всегда был хитрым в финансовых вопросах.
— Ты меня шантажируешь?
— Я тебе варианты предлагаю. Либо продаем квартиру и живем хорошо. Либо разводимся, и ты остаешься ни с чем.
— Не ни с чем. С квартирой.
— С квартирой, которую не на что содержать. Коммуналка тысяч пять в месяц выходит. Ремонт скоро нужен, тысяч триста заплатить придется. А доходы какие? Валерий подошел, присел рядом с ней на корточки.
— Света, родная. Давай не будем ссориться. Я же не враг тебе. Просто хочу, чтобы мы спокойно пожили. Без долгов, без проблем. Разве это плохо?
Она посмотрела на него. В глазах было что-то похожее на любовь. Или на жалость.
— Мне нужно подумать.
— Конечно. Только долго не думай. Петрович говорит, весной цены упадут. Продавать нужно зимой.
Валерий поцеловал ее в лоб и ушел в комнату. Включил телевизор, стал смотреть новости.
Светлана осталась сидеть на кухне. За окном темнело. Во дворе зажглись фонари, в окнах напротив появился свет. Жизнь продолжалась, как всегда. А у нее все рушилось.
Она взяла телефон, набрала номер дочери. Долго гудки, потом сонный голос:
— Мам? Что случилось? Ты знаешь, который час?
— Аня, прости. Я забыла, что у вас время другое.
— Да ладно. Что-то случилось?
Светлана хотела рассказать про сервиз, про угрозы Валерия, про квартиру. Но поняла, что дочь не поймет. У Ани своя жизнь, свои проблемы.
— Ничего особенного. Просто хотела услышать твой голос.
— Мам, ты в порядке? Голос какой-то странный.
— Все хорошо. Спи. Поговорим завтра.
Светлана положила трубку. Позвонить сыну? Но Игорь всегда встанет на сторону отца. Для него деньги важнее сентиментов.
Получается, решать придется самой. Согласиться на продажу и сохранить семью. Или отказаться и потерять все.
Она встала, пошла в гостиную. Достала из серванта мамин альбом с фотографиями. Вот мама молодая, красивая, стоит у этого же окна. Вот они вместе на кухне, мама учит ее готовить. А вот семейное фото: мама, папа, маленькая Светлана. Все трое счастливые, дома, в безопасности.
А теперь этого дома может не стать.
Светлана закрыла альбом. Завтра утром Валерий будет ждать ответа. И она до сих пор не знала, что ему скажет.
Но одно понимала точно: какое бы решение она ни приняла, ее жизнь уже никогда не будет прежней. Сервиз продан. Доверие разрушено. И даже если они останутся в квартире, дом перестанет быть домом.
Потому что дом — это не только стены. Это еще и люди, которые в нем живут. А сейчас Светлана чувствовала себя чужой в собственной семье.
Потому что дом — это не только стены. Это еще и люди, которые в нем живут. А сейчас Светлана чувствовала себя чужой в собственной семье.
***
Она взяла ручку, листок бумаги и написала: "Валера, квартиру не продам. Если хочешь развестись — твое право. Но дом остается мне".
Записку она положила на кухонный стол, придавила мамином подстаканником — единственным, что уцелело от сервиза.
Потом пошла в спальню. Валерий спал, сопел в подушку. Светлана тихо достала из шкафа сумку, собрала самое необходимое. К утру она будет у подруги Клавдии. А там видно будет.
Выходя из квартиры, она обернулась. В темноте комнаты угадывались знакомые очертания мебели, на стене висел мамин портрет. Дом ждал ее возвращения.
— Я вернусь, — шепнула Светлана и закрыла дверь на ключ.
За окном начинался новый день. И новая жизнь.