Мне было холодно. Такой холод не от ветра, не от сырости — а словно кости мои кто-то вымочил в воде, а потом вынес на сквозняк, чтоб я дрожал изнутри. Знобило меня так, что пальцы не слушались, спина то и дело покрывалась мурашками. Я с трудом держал равновесие, шагал, будто в полусне, проваливаясь в мягкую зыбь усталости. Максимыч остановился, посмотрел на меня долгим взглядом из-под нависающих бровей и хрипло сказал:
— Ты, парень, бледней вши казённой. Лоб-то дай. — Он поднёс ладонь, шершавую и горячую, и приложил к моему лбу. Его пальцы пахли еловой смолой и дымом. — Ай да, ну и жар у тебя. Осунулся совсем… Лихоманит. Сразу вижу. Вот уж подгадай же — не вовремя, словно нарочно.
Я хотел ответить, но вышел только сиплый звук. Горло будто пересохло. Мы шли по песчаной дороге, уходящей прямо в сердце этой деревни, что была особенной и старинной, совсем не похожей на прочие русские сёла. Староверческая слобода, окружённая высокой частоколовой изгородью, внутри которой стояли дома, крытые тесом, с прямыми высокими крышами и резными ставнями. Деревня просыпалась после знойного дня — где-то стучал топор, где-то брякали ведра о колодезный сруб, по дворам лениво гоняли коз.
Мельница стояла чуть в стороне, с деревянными крыльями, что медленно поворачивались от слабого вечернего ветерка. Лопасти её были обиты тонкими досками, уже потемневшими от времени, но каждая крепко держалась. При каждом обороте что-то там внутри тихо скрипело, будто тёрлись древние жернова. Скрип этот шёл ровный, чуть убаюкивающий, и, может, оттого я совсем обмяк, будто силы окончательно вышли из меня.
Максимыч не сказал больше ни слова — только иногда подставлял руку, если я начинал спотыкаться. Вокруг люди встречали нас спокойно, без любопытства, как будто видели нас не впервые. Женщина в чёрном платке стояла на крыльце, отжимая из корытца бельё — она просто кивнула, не меняя сосредоточенного, чуть усталого выражения лица. На колодце двое подростков, лет по пятнадцать, черпали воду — когда мы проходили мимо, один из них поднял ведро одной рукой и поздоровался с Максимычем так, будто видел его вчера:
— Здорово, Дедо. Давно не заходил ты.
— Здорово, Матвейка, —откликнулся Максимыч. — Я всё больше в лесах нынче. Надо было… дело уладить.
Парнишка кивнул, посмотрел на меня с любопытством, но ничего не сказал. Только из колодца тянуло сырой прохладой, от которой меня задёргало ещё сильнее. Показалось, что ветерок этот проходит сквозь кожу, оставляя в костях пустоту.
Мы шли медленно. От мельницы до дома старосты дорога шла чуть в горку, и каждый мой шаг становился испытанием. Щебень похрустывал под сапогами, а в канавах, что обрамляли дорогу, росли корявые кусты смородины — красные ягоды горели на фоне темнеющей листвы, словно крохотные лампадки.
У самого дома стояла лавка, над которой был козырёк из широких досок. Под лавкой сушились вязанки еловых веток и перевязанные пеньковые мешки, пахнущие мукой. Дом был огромный, с широким крыльцом и высокой крышей, крытой серым тесом. На фронтоне висел резной крест — простой, староверческий, без украшений, только три перекладины.
— Дом старейшины, — пояснил Максимыч тихо, словно чтобы не нарушать общего покоя. — Степан Харитоныч тут за старшего. Человек ладный, не из тех, что на чужом горе торгуют. Он всё разумит, только ты держись на ногах. Не падай, а то решат, что бесы тебя лихорадят.
Я только кивнул, с трудом понимая слова. Когда мы поднимались по ступеням, я старался повторять всё, что делал Максимыч. Он перекрестился двумя перстами, медленно и с каким-то сосредоточенным почтением. Я запоздало скрестил пальцы так же, глядя, как он спокойно толкает дверь.
Внутри было прохладно. Воздух, выстоявшийся в этом доме, пах хлебом, древесной пылью и чем то от старых половиц. Тени от узких окон ложились широкими, ровными полосами на стены и долблёный деревянный стол, стоявший посреди избы. Мне показалось, что с прохладой в меня вцепился новый озноб. Зубы застучали так, что я прижал ладонь ко рту.
У очага стоял человек. Лет под семьдесят, но ростом он был выше Максимыча, широкоплечий, с тяжёлыми ладонями, какими бывают у тех, кто полжизни рубит лес или строит дома. Лицо у него было сдержанное, всё в мелких морщинах, глаза серые, прищуренные так, что казалось, будто он всё время о чём-то раздумывает. Белые волосы он зачесал назад, завязав короткой льняной тесьмой. На нём был простой кафтан серого холста и шерстяной пояс.
— Здрав будь, Степан Харитоныч, — сказал Максимыч, чуть склоняя голову. — С поклоном тебе и дому твоему.
Старейшина кивнул медленно, внимательно разглядывая меня через узкие щели над мешками прищуренных глаз. Лицо у него при этом оставалось неподвижным, но взгляд… Взгляд у него был такой, что я словно насквозь себя почувствовал пронзенным — будто знал он, откуда я пришёл и что на сердце моём лежит.
— И тебе здравия, Максимыч, — голос у старейшины был жоский, низкий, но без суровости. — Давно не виделись. Сказывали мне, что в лесах ты нынче обосновался, подальше от людского. Что ж… нынче людское и само к тебе в лес приходит. А это кто будет? — Он чуть кивнул в мою сторону, не отводя глаз.
Я понял, что надо сказать хоть слово, но пересохшее горло не дало произнеси и звука. Максимыч посмотрел на меня и сам тихо пояснил:
— Своих будет, не чужой. Случилось с ним такое, что и во снах не привидится. Прошу принять нас, Степан Харитоныч. Я не за милостью, а за словом и советом. Беда пришла, что не по зубам одному.
Старейшина чуть качнул головой, словно медленно соглашаясь, и перешёл взглядом на меня. И сказал:
— Садись, парень. Лихорадит тебя, вижу. Тут прохладно, а коли жара тебя ломит, хуже не будет если отдохнешь.
Я опустился на лавку у стены, стараясь сесть так, чтобы не шататься. Деревянная спинка врезалась в лопатки, и это даже отрезвило. Максимыч подошёл к столу, вынул из-за пазухи небольшой узелок, положил на доски.
— Есть у нас нужда, Степан Харитоныч. Тут ты человек старший, тебе решать. Нам нужен человек — ловчий твой. Что в лесу ходит без троп, что зверя чует и силу темную стороною не обходит. Говорят, есть он у вас.
Старейшина задумчиво погладил бороду, потом поднял глаза к потолку, где в углу темнела щель между бревнами, откуда пахло сухой глиной и ветошью, стояли иконы черные от времени. Он молчал с минуту, будто прикидывал что-то. Потом снова посмотрел на Максимыча и сказал негромко:
— Есть у нас ловчий. По прозвищу его Иван Хмурый зовут. Человек не простой — молчалив, свой норов имеет. Но верный. Он что в лесу, что в беде с тобой пойдёт, если дело правое.
Он повернул голову, и я только тогда заметил, что за занавеской у дверей тенью стоял молодой парень лет двадцати пяти, в простом холщовом кафтане и высоких сапогах. Черноволосый, худощавый, с лицом, на котором уже были складки у глаз, словно он смеялся и хмурился чаще, чем положено в его годы. Старейшина сделал ему короткий знак.
— Семён, — сказал он спокойно. — Беги к Хмурому. Скажи: пришли двое. Один из лесу, другой с бедой. Пусть подойдёт, коли не в гневе нынче.
Парень кивнул и молча вышел. Я слышал, как скрипнула дверь, как за ней зашуршала дорожная пыль под сапогами. Потом — снова тишина. Только где-то за стеной, в дальней горнице, хлопнула створка окна, и в комнату втянуло тяжёлый, густой запах вечернего хлеба и дымки от печной трубы. Меня снова затрясло, но в груди стало чуть спокойнее. Тут всё было по-человечески: всё называлось своими именами, никто не делал вид, что не видит лиха. И я впервые за долгое время почувствовал, что, может, здесь нас не выгонят, а помогут.
***********************************
Мне казалось, что я сижу в ледяной бочке, хоть в камине и потрескивали поленья в печи. Огонь развели специально для меня.
Озноб не уходил, будто кто-то всадил в меня невидимый клин холода и медленно поворачивал его. Когда дверь скрипнула, я едва не вздрогнул — кожа на затылке в тот же миг пошла мурашками, словно оттуда уже росли иглы.
Мужик, что вошёл следом за Семёном, шел без суеты, шаг твёрдый, но осторожный, как у охотника или солдата. Он был выше среднего, плотный, с длинными спутанными волосами, прилипшими к чёрной куртке. Куртка та выглядела так, словно с десяток лет её таскали по болотам и шахтам. Под ней виднелась серая рубаха простого, деревенского покроя, а ниже — обтёртые джинсы, запачканные, и кирзовые сапоги, на которых толстым слоем засохла глина.
Я глянул на него внимательней и сразу заметил ружьё. Двустволка висела у него за плечом на кожаном ремне, ствол вдоль спины. Ружьё было не простое — рукоять покрыта сетью тёмных гравировок, по стволу проплелись орнаменты, будто кто-то много зим сидел с резцом и скребком. Не фабричная поделка, не магазинный хлам. Настоящая работа, под заказ, под руку, под сердце. Я поймал себя на том, что гляжу на это оружие с почти суеверным уважением.
Максимыч поднялся с лавки первым. Голос у него звучал как всегда ровно, но в нём я расслышал странную, негромкую нотку — то ли осторожности, то ли непривычного почтения:
— Здорово, Хмурый.
Мужик повёл бровью, разглядывая нас так внимательно, будто примерял, кто из нас чего стоит. И молчал. Серые глаза под спутанными волосами казались холодными и усталыми, как сталь на ветру. Потом он чуть кивнул.
Старейшина откашлялся, отстранив занавеску, и сделал рукой жест, приглашая к столу. Из соседней горницы донёсся стук посуды. Две девушки в длинных рубахах, по крою таких, что я только на картинках в школьных учебниках видел, неслышно вошли. На их лицах не было ни удивления, ни страха — будто такие встречи здесь бывали часто. Одна поставила на стол глиняный горшок с запечённой утятиной, от которой пахнуло сладким жиром и дымком. Другая выложила в миску картошку с грибами, принесла два кувшина — в одном густое молоко, в другом красноватый компот из лесных ягод.
Мужики уселись. Я плохо чувствовал себя — лихорадка тяжёлая давила на виски, но запах еды бил по мозгам, напоминая, что в брюхе пусто. Максимыч без лишних слов зачерпнул деревянной ложкой, и я тоже потянулся к миске. Горячее мясо показалось самым вкусным за все последние месяцы. За столом воцарилась тишина, только глиняные кружки постукивали о доски.
Старейшина заговорил первым, всё ещё глядя на Хмурого, словно решая, тот станет — другом или чумой.
— Полгода назад этот человек пришёл к нам, — тихо начал он. — Никто его не звал. Сам пришёл, по своей нужде. Тогда тоже непросто было… Девки в бане рожать перестали, бабки говорили — банник взбесился. Он, — старик кивнул на мужика в куртке, — словом, не многим делился, но сделал дело. Выгнал нечистого. И с тех пор живёт по своим правилам, но зла от него не видели.
Человек молчал, сидел чуть откинувшись, только взгляд время от времени переходил с меня на Максимыча. Руки он сложил на коленях, крупные, крепкие руки, в рубцах и татуировках блеклых, будто выжженных временем. Я всё не отводил глаз от его двустволки, и в голове крутилось, что это оружие уже кого-то спасало, а кого-то — приговаривало.
Старейшина снова заговорил, тише:
— Но не любит он слово лишнее. Так что изъясняться будете сами. У меня лишь просьба — без вражды тут. Дом — место, где никто никому не враг.
Я медленно кивнул, и всё же не удержался, посмотрел прямо в глаза Ловчего:
— Ты скажи… чего ты тут забыл? Не скажу, что куртка твоя да ружьё — из здешних. Городской ты, хоть и маскируешься.
Мужик поднял бровь, чуть тронул кончик ствола ладонью и впервые заговорил. Голос был низкий, чуть хриплый, спокойный до странности.
— Я Андрей. Когда-то был охотником. Потом — агентом конторы, что следила за границей старого и нового. Когда свиноферма ваша поднялась, слухи дошли и до меня о чертовщине в подвалах. Люди пропадали. Чёрные машины приезжали по ночам в крематорий рядом. Я случайно в катакомбы попал под фермой. Видел всё своими глазами.
Он сделал паузу, глядя в бок, будто вспоминая.
— Потом, когда всё посыпалось, я пришёл сюда. Ждать тех, кто однажды решит дойти до конца. Кто будет готов не только языком чесать, а делом заниматься. И вот вы… вы, видно, те самые ребята. Так что — выкладывайте, что у вас на душе.
Максимыч, не поднимая головы от миски, хмыкнул, будто облегчённо. Я положил ложку и медленно выдохнул:
— С чего начать? Мы были там. На ферме. Видели… то, что не каждому человек выдержать. Людей вешали, замораживали, резали как скот. Меня в плен взяли, хотели что бы я народ поубивал , массово. Не знаю видел ты или нет у них там за главного тип какой то сумасшедший… свинячью морду себе приделал и с людьми такое вторит что я даже в страшном кошмаре раньше не видел...
Я оглянулся на Максимыча, он кивнул. Я продолжил:
— Потом нас гоняли. Стреляли. Вера моя… погибла. И я ушел в тайгу. Думал — отсидеться . Но оно не выходит. Они тянутся за нами. Один сектант сказал, что я и лично дорогу что ли перешел. В общем мы выяснили две вещи. Есть секта под фермой и есть место куда они возят покойников, вроде как мясо для кого-то в пещере в скалах у реки.
Андрей медленно перевёл взгляд на меня. Я заметил, как у него сжались пальцы в кулак. И тогда он начал говорить, тихо, без запинок:
— В этих катакомбах не просто сатанисты. Секты там не простые. Это культ — поклонники монолита. Столп… чёрный. Старый, как сама земля. Когда-то его из шахты вытащили немцы. В сорок четвёртом. Эксперименты ставили. Людей резали. Сыворотку делали.
Он чуть откинулся и, будто цитируя:
— «Смесь на основе тканей нервной системы и реликтового микроорганизма. Первичная цель — стабилизация солдата в боевых условиях, повышение болевого порога. Вторичная — усиление агрессии и рефлексов.» — он качнул головой. — Только теперь эту дрянь они доработали. С монолитом. И получают не людей, а... — он посмотрел в окно, — что-то другое.
Я почувствовал, как ладони потеют. Максимыч выдохнул.
— Знаешь, Андрей… мы думали, хуже уже некуда. А теперь вижу — это был только верхушка.
Андрей медленно повернулся к старейшине:
— Но это ещё не всё. Есть оборотень. Медведь. Убыр. Он хитрый, он заставляет людей самим кормить его. Плотью. Тушами из фермы по-видимому компенсируют его неутолимую жажду плоти. Это — договор. Чёрный. И пока он жив, всё остальное будет ползти и расти. Я пытался с ним говорить, года полтора назад. Ели живой ушел. Хотя поверьте ребятки... видал я многое и выбирался из передряг многих тут тварь злобная, речи у оборотня этого лживые. Все что он хочет это жрать фарш из людей нивинных. А на ферме как я понял собирают всех кого искать не особо будут и под нож пускают.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Из угла послышалось, как кто-то в соседней горнице возился с ведром. Я облизнул губы, пересохшие:
— И если мы всё-таки решимся… какие у нас шансы?
Андрей положил руку на стол, глядя прямо мне в глаза:
— Если вы решитесь — вы не одни. Варги будут рядом. Их племя выродков. Умных волков, которые тоже хотят с этим покончить. Только запомните: они не друзья. Они союзники. И лишь пока наши цели совпадают.
Я опустил голову, чувствуя, как лихорадка снова подступает к горлу. Но в груди появилось то, чего давно не было — спокойное, холодное понимание. Всё равно бежать некуда. А значит, остаётся либо верить во весь этот безумный бред что несет этот мужик, либо смирится с тем что обратно в цивилизацию путь нам заказан….
*****************
Я помню только, что сделал пару шагов за порог, где воздух уже был густой от синих сумерек, а сухожилия мои будто кто-то перерезал ножом. Всё стало жидким, ненадежным — земля дрогнула и поплыла куда-то вбок. И прежде чем холодный камень крыльца ударил меня в висок, я успел подумать, что это, пожалуй, самое неподходящее время для бессилия.
Темнота не наступила — она развернулась, как чёрное полотно, накрыла меня сверху и забрала в себя.
Потом… потом было время, когда я почти не дышал. Где-то в глубине сознания трещало, хрипело, звенело — будто трескались поленья в печи, только очень далеко. Сначала мне снилось, что я лежу в снегу, в глубокой яме, а сверху кто-то смотрит — чёрный силуэт с глазами, сияющими, как два маленьких костра. Он медленно склоняется ко мне, и сквозь липкий страх я понимаю: он не торопится меня трогать. Он ждёт, пока я сам всё пойму.
И вот когда я уже был уверен, что это конец, шум начал отступать. Словно вода уходила из ушей. И тогда я впервые услышал настоящий звук — треск поленьев, жаркое дыхание огня.
Я открыл глаза с трудом. Веки были тяжёлыми, как камни, и когда они приподнялись, мне понадобилось время, чтобы разобраться, где я.
Низкий потолок из строганных досок, от которых пахло старым льном и золой. Стены, тёсанные топором, с тёмными зарубками, будто здесь отмечали годы и зимы. У окна, забранного деревянными ставнями, висела простая серая занавеска, слегка колыхавшаяся от сквозняка. На лавке стояла большая глиняная миска, на дне которой застыла остывшая похлёбка, и деревянная ложка, оброненная кем-то в спешке. В углу сложены поленья, ровными рядами, как в армейском складе.
Я понял, что нахожусь в избе. Здесь было тихо и тепло, воздух пропитан терпким духом квашеной капусты, копчёной рыбы и печного дыма. Никого не было. Даже шагов не слышалось — лишь потрескивал огонь.
Я медленно пошевелил пальцами, чувствуя, как ломит всё тело. Жив.
Тогда я попробовал сесть, и в этот миг сердце сжалось в груди.
У печи, чуть поодаль, сидел зверь.
Сначала я подумал, что-то просто крупный волк, приютившийся в тепле, но глаза его… они не были волчьими. Они смотрели так, как ни одно животное не умеет — без злобы, без голода, спокойно, будто изучали меня и в то же время что-то решали. Янтарные, глубокие, в них дрожал ровный огонёк печи.
Шкура у зверя была серая, с примесью черноватого, клочья шерсти свисали тяжёлыми прядями. Лапы широкие, с крепкими когтями, больше похожие на лапы медведя, чем волка. Мощная грудь, длинная морда с черным носом, чуть шевелящимся при вдохе. Варг. Так называл их Андрей. Я вспомнил, как он говорил о них — как о племени, старше человеческой памяти.
Я застыл, прижав ладонь к стене, пытаясь понять — сон это или уже тот самый конец, о котором я думал неделю назад.
И тогда, словно в подтверждение, чужие мысли — не мои, тяжёлые, вязкие — потянулись в мою голову, как вода подтачивает берег.
«Не бойся…»
Я не слышал этого ушами. Оно звучало внутри, будто голос был моей же мыслью, только чужой. Варг даже не пошевелился — только глаза его чуть сузились, когда я отпрянул.
«Ты слаб. Но жив. Это уже хорошо…»
Я попытался выдохнуть, с трудом нашёл голос:
— Что… что ты?..
Волк едва заметно качнул головой.
«Я — Варг. Один из тех, что ходят по древним тропам. Мы… последние из стаи, что помнила камень и лёд. Мы не враги. Мы союзники. Потому я пришёл сюда… ждать, когда ты проснёшься.»
Я опустил взгляд на свои ладони. Они дрожали.
— Союзники… с кем? С Андреем?
Голова варга чуть качнулась, косматая грива шевельнулась, как волна.
«С Андреем. Он встретил нас, когда ещё думал, что все волки — звери. Тогда, в горной пещере, где он убил моих сестёр… но пожалел щенка. Того, кого люди зовут Тимкой. Он доказал, что не всегда человек берёт только жизнь.»
Я слушал, чувствуя, как с каждой секундой холод отпускал кости. Варг говорил медленно, будто сам подбирал мысли, чтобы я мог понять.
«Мы и он заключили договор. Старый, как сама тайга. Он дал нам знать, что есть зло, большее, чем человек. И это зло — монолит. Чёрный столп под землёй. То, что шепчет людям, заставляет их ломать себе подобных. Мы… мы тоже теряем стаи. Он зовёт нас, как зовёт людей. Но мы сопротивляемся. Потому что помним — есть жизнь, а есть… иное.»
Я сглотнул. Сухость во рту была такая, будто я неделю ел золу.
— И что вы хотите от нас? — спросил я хрипло. — Вы… вы не станете рвать нас в клочья, если мы не подчинимся?
Глаза зверя мерцнули. Там была тоска.
«Если бы мы были теми, за кого нас держат, ты бы не проснулся. Мы хотим лишь одного — чтобы вы, люди, поняли: мы и вы на одном берегу. Пока тот, кого вы зовёте Убырем, не придёт. Пока его пасть не раскроется так широко, что ни леса, ни тайга, ни дома ваши не останутся.»
Я медленно прислонился к стене. Доски были тёплые от печи.
— Андрей говорил про медведя… — я остановился, чувствуя, как мысли спутываются. — Что он старше вас?
Варг поднял голову, в глазах его будто вспыхнула искра старой злости.
«Да. Убыр — древнее. Ещё до нас он ел мёртвое и живое. Он король смерти, что прячется внизу. С монолитом он заключил свой договор. Пока его кормят плотью, он не идёт на верх. Но однажды… он насытится.»
В избе стало тихо. Даже печь вдруг замолчала, будто слушала наш разговор.
«Мы, варги, согласились помогать Андрею. Потому что он не бежит. Он идёт туда, где всё заканчивается. Ты с ним. Ты — такой же. Не трус. Потому мы и здесь. Ждать вас. Когда решитесь… мы придём.»
Я не знал, сколько прошло времени. Треск поленьев вернулся, комната снова наполнилась запахом хлеба и дыма. Варг сидел всё так же неподвижно. И вдруг в голове пронеслась последняя, тяжёлая мысль, полная какой-то древней печали:
«Мы не зовём себя демонами. Это люди зовут. Мы зовём себя последними. Потому что когда все уйдут, мы будем ещё здесь.»
Он встал. Огромная тень легла на стены. Он не рычал, не показывал зубов. Только глядел так, что я почувствовал — в этом взгляде больше понимания, чем я сам готов признать.
А потом он повернулся, подошёл к двери и лёгким движением лапы приоткрыл её. Ветер донёс запах мокрой земли. Варг ещё миг смотрел на меня, и я понял — больше слов не будет.
Он вышел в ночь. Дверь мягко затворилась.
И только тогда я позволил себе рухнуть обратно на подушки, чувствуя, как из глаз текли горячие, тяжёлые слёзы. Не от страха — от того, что впервые за все эти месяцы я понял: мы в этой бойне не одни.
*****************************
Я не заметил, как в хате стало светлее. Тусклый рассвет, холодный, как вода из колодца, просачивался сквозь щели в ставнях, оставляя длинные серые полосы на стенах. Я лежал, глядя, как эти полосы медленно ползут по полу, перелезают через мою руку и исчезают где-то под лавкой.
В голове всё ещё гудело. Мне казалось, что ночь с этим волком — варгом — была во сне. Ощущение словно он всё ещё сидит рядом и молчит, выжидая, когда я решу — поверить самому себе или нет.
Я с трудом поднялся на локтях. Горло саднило, дыхание шло рваное, и каждый вдох отзывался под рёбрами болью. Но это было уже другое — боль живая, привычная, а не тот вязкий холод, что держал меня всё это время на краю.
Дверь отворилась без скрипа. На пороге стоял Андрей. Чёрная куртка его казалась ещё темнее на фоне утреннего света, волосы убраны в хвост. Лицо — сухое, усталое, но в глазах не было ни раздражения, ни удивления. Он оглядел меня медленно, будто проверял, всё ли со мной впорядке.
Сзади мелькнула широкая фигура Максимыча. Старик тоже смотрел пристально, но без настороженности.
Я не выдержал. Голос сорвался сам — резкий, хриплый, злой:
— Он здесь был. Варг. Волк, огромный, будто телёнок. Он… он говорил со мной. В голове. Словами. Это был не сон. Чёрт подери, вы слышите? Он сидел тут, смотрел прямо мне в глаза…
Я думал, что они сейчас переглянутся, начнут отговаривать, скажут что у меня бред от лихорадки. Я этого ждал, я даже приготовился огрызнуться — но Андрей только пожал плечами. Спокойно, так, будто я рассказал про то, что ночью шорохи слышал за стеной.
— Хорошо, что ты проснулся, — сказал он негромко, голос у него был хриплый, но ровный. — Мы уж думали, не выкарабкаешься. Тимка каждый день дежурил в хате. Сидел у печки, нос не высовывал, ждал, когда ты очнёшься.
Я замер, глядя на него, стараясь понять, шутит он или нет. Но лицо у него было всё то же — спокойное, чуть усталое.
Он помолчал, глядя в пол, будто решая, стоит ли продолжать.
— Варги… они говорили, что ты не простой человек. Что в тебе есть искра. Они так и сказали — искра, которая видна даже через болезни и страх. Они чуют душу. Человеческую.
Он перевёл взгляд на меня. В глазах его не было насмешки.
— Ещё они утверждают, что в тебе есть… память, что ли. Старая. Та, что может слышать их. Говорят, будто кто хотя бы раз слышал монолит — тот меняется. И… — он помедлил, — и ты теперь такой.
Я не знал, что сказать. Мне хотелось засмеяться, а вышло лишь сиплое дыхание.
— Ты хочешь сказать… что я теперь… что? Особенный?
Андрей чуть вздохнул.
— Я хочу сказать, что ты выжил. Это уже немало. А про особенного — это пусть они решают. Видать в подвалах там тебя не просто так держали…
Максимыч вдруг хмыкнул. Его голос, низкий, слегка сиплый, прозвучал удивительно тепло:
— Слушай, парень. Ты только нас так больше не пугай. Мы уж, признаться, думали… всё. Ну а теперь гляжу — глаза ясные. Значит, не зря поленицу извели, тебя отпаивая отогревая летом.
Он почесал седую бровь.
— Нам ещё крышу в домике моём чинить, как всё это закончится. Ты обещал помочь, так что не увиливай.
Я впервые за много дней улыбнулся. Пусть коротко, но по-настоящему.
Андрей кивнул на печь, где потрескивали поленья.
— В целом, воспаление лёгких у тебя было. Еле откачали. Хорошо, староверы не совсем уж как сто лет назад живут. Нашлись тут антибиотики. Травами тебя тоже поили. Я, признаться, не верил, что выкарабкаешься. Но… — он пожал плечами, — бывает.
В комнате повисла короткая тишина. Пламя в печи снова хлопнуло, и по полу поползли длинные тени. Максимыч потёр ладони, будто собирался что-то ещё сказать, но Андрей чуть поднял руку — мол, не сейчас.
— За эти дни мы подготовились, — заговорил он, чуть ниже голос, как у человека, что собирается рассказать самое важное. — Староверы готовы помочь, если что. Лесных своих — тех, кто понимает, что случилось, — собрали. Варги тоже дали слово. В нужный час придут. И если придётся — будут рядом.
Он помедлил, прищурившись.
— Но пока отдыхай. Слушай — ты еле держишься. Силы нужны будут. Спи, ешь. Потом поговорим.
Я открыл было рот — возразить, что не хочу спать, что мне надо хоть что-то делать, иначе сойду с ума — но вдруг понял, что сам едва сижу. Голова закружилась. В глазах потемнело, как будто свет заслонили ладонью.
Максимыч положил мне руку на плечо. Ладонь у него была сухая, крепкая, пахла дымом.
— Ладно, парень. Ты ещё своё возьмёшь. А нам со старейшиной поговорить надобно. Пару моментов утрясти.
Он кивнул Андрею.
— Пойдём.
Они вышли не спеша. Дверь прикрыли мягко, без скрипа. В комнате сразу стало пусто. Я слышал их шаги, как они ступали по доскам крыльца. Слышал, как Максимыч откашлялся и сказал что-то коротко — голос его потерялся в утреннем воздухе.
Я остался один.
Только огонь трещал в печи. Где-то за дверью Тимка вздохнул, шевельнулся, будто всё ещё сторожил меня, хотя и не показывался на глаза.
Я опустил голову на подушку и вдруг понял, что мне впервые за долгое время не страшно. Потому что я знал — за этими стенами есть люди и звери, которые не ждут, когда всё закончится само. Которые будут стоять до конца.
Глаза сами закрылись. Последнее, что я слышал, был далёкий гул — будто кто-то огромный ступал по тайге, но не подходил близко. И я уснул, не пытаясь больше понять, сон это или реальность.
**********************
Если бы у меня были силы, если бы лёгкие могли развернуться в полную силу, я бы закричал. Закричал бы так, что затрещали бы стены, но в груди была только рваная, липкая пустота, и вместо крика вырвался сиплый выдох.
Шум, что я слышал до этого — гулкий, похожий на раскаты далёких топоров или барабанный бой в животе земли — стал ближе. Он приблизился так, что половицы подо мной чуть дрогнули. В этот миг я понял: в селении происходит что-то скверное. И всё, что мы считали временем подготовки, уже окончилось.
Я пытался приподняться, опереться на локти, но тело было ватным, будто я до этого пролежал в ледяной воде. Всё же мне удалось поднять голову и выдохнуть — резкий, хриплый выдох, как у больного зверя.
Дверь, что вела к сеням, мягко приоткрылась. Я даже не сразу разглядел силуэт на пороге — свет с улицы резанул глаза.
Но потом я увидел её.
Вера.
Она стояла, сложив ладони на груди. Платок чуть сполз на плечи, обнажая русые волосы, собранные в косу. Щёки её были бледны, губы тронула слабая улыбка — та, что я помнил, когда она поила меня горячим молоком в ту ночь, когда всё началось.
Она шагнула внутрь, медленно, осторожно, будто боялась, что резким движением меня разбудит.
— Как же ты… — голос её звучал тихо, ровно, но в нём уже что-то было. Словно каждое слово вытягивали из неё раскалённым крюком. — Как же ты меня напугал… я… я так скучала.
Я не ответил. Не мог. Только смотрел, чувствуя, как сердце сжимается.
Она шла медленно, её взгляд блуждал по стенам, по моей груди, по моим рукам. Вера говорила что-то ещё — про то, как искала меня, как думала, что не увидит. Но её голос… он звучал с каждым словом всё суше, будто пересыхало горло.
Я потянулся к перекладине, с усилием поднялся на ноги. Холодный пот проступил под рёбрами. Я сделал шаг назад, спиной нащупывая косяк двери в соседнюю горницу.
— Не подходи… — выдохнул я.
Вера остановилась.
Её глаза медленно поднялись и встретились с моими. И только тогда я заметил, что в уголках глаз прорезалась сеточка тонких алых нитей, как трещины на старом стекле. Она не моргала.
— Милый… — сказала она, но голос прозвучал странно, как из пустой кадки. — Ты не рад? Я ведь пришла за тобой.
Я отступил ещё, боком, рукой шаря по дверному косяку, ища хоть что-то — нож, палку, всё равно что. Грудь колотилась, сердце рвалось в горло.
И тут в сени ворвался Варг.
Он не рыкнул, не замедлил шага. Просто тяжело ввалился, будто кусок скалы выломали и кинули в дом. Шерсть его была вздыблена, глаза горели тем же янтарём, что я видел в ту ночь. Он пронёсся мимо меня — сплошной серый вихрь, пахнущий землёй и кровью.
Вера едва успела обернуться.
Я не успел даже подумать, как его челюсти сомкнулись у неё на плече.
Хруст был таким громким, будто ломали не кости, а толстое сухое дерево.
Она закричала.
Крик был рваный, неженский, с сиплым надрывом, от которого в висках стало пусто.
Я замер, не в силах ни двинуться, ни отвернуться. Варг рвал её, как падаль. Её руки били его по голове — не сильно, не со злостью, а скорее машинально. Он мотал головой, выдирая куски мяса, а крик с каждой секундой становился всё более… чужим. Грудь у Веры расползлась. По полу ползли её кишки, блестя в свете печи, а я всё смотрел, не в силах убежать.
И вдруг в голове рванул голос.
Сильный, полный отчаяния:
— Беги. Ты должен бежать. Мы все в опасности.
Я медленно перевёл взгляд. Варг поднял окровавленную морду. Его глаза впились в мои — и я понял, что он не просто просит. Он приказывает.
Я хотел сделать шаг. Но тут раздалось хриплое бульканье.
Я снова посмотрел на Веру.
Её тело было разорвано до груди. Но верхняя половина сидела, подперев руку на обломанную кость. Голова чуть наклонилась, рот растянулся в улыбку.
— Ну что же ты, милый… — она тихо захрипела. — Не рад?
Я завыл. Не криком, не голосом — каким-то звериным звуком, что рванулся из горла.
Варг снова встрепенулся. Я с последней отчаянной силой бросился к нему, ухватился за густую шкуру на загривке. Зверь дернулся, напрягся под руками, и я понял — сейчас он пойдёт.
И он понес.
Я зажмурился, вцепившись обеими руками, чувствуя под ладонями горячую дрожь его мышц. В тот миг всё слилось — крики, хруст дерева, гул снаружи.
Дверь сорвалась с петель, когда он вышиб её. Прохладный воздух ударил в лицо. Я судорожно втянул его, почти с наслаждением — хоть что-то настоящее.
Он мчался двором, а я держался изо всех сил, понимая, что отпустишь — и пропал.
Я поднял голову — и впервые увидел, что происходит.
Часть поселка полыхала. Пламя лизало стены изб, жёлтое, жаркое, с чёрными клочьями дыма. Крыши рушились, осыпая горячие головешки. По улице бежали люди — одни с топорами, другие с пустыми руками. Кто-то падал, кто-то вставал, кто-то орал, захлёбываясь в собственном крике.
Слева, возле большого амбара, клубились варги — серые, огромные, с раскрывшимися пастями. Они рвали людей в серых костюмах. Один такой человек бил из автомата короткими очередями, но зверь выскочил сбоку, сомкнул челюсти на его горле.
Я смотрел и не мог ни дышать, ни отвести взгляда.
По улице ползла машина — тот самый автобус с фермы. Фары били сквозь дым. За ним шли ещё несколько газелей, и из их кузовов сыпались люди в одинаковой одежде, с автоматами, с пустыми лицами.
Всё это было так неправдоподобно, что я подумал: может, я умер. Может, я лежу там, в комнате, и вижу свой последний сон.
Но тогда шальная пуля врезалась в бревно возле нас, и щепки полоснули по лицу.
И я понял, что это реальность.
Я только сильнее вцепился в густую шерсть, чувствуя, как сердце барабанит, будто вырвется наружу из груди.
Варг вынес нас на улицу, и я ощутил, что больше не могу думать. Только держаться.
**********************
Прошло два дня, как на село обрушился кошмар. За это время мы успели понять главное — победа, если так можно назвать то, что случилось, далась такой ценой, что одни её не вынесли, а другим отшибло всё человеческое.
Люди, оставшиеся живыми, теперь стояли плотной, чёрной массой на вершине холма. Кто-то ещё плакал, кто-то вытирал сопли грязной ладонью и всё равно держал в руках автомат, будто не оружие это, а последняя опора. Их глаза не были одинаковыми: одни — стеклянные, пустые, другие — полные злобы, с налитыми кровью белками. Все они смотрели наверх, на старейшину, который стоял чуть выше, на большом, осыпанном галькой валуне.
Он был в старом, выцветшем кафтане, в тяжёлом кожаном поясе, на груди — простой деревянный крест без украшений. Лицо у него за эти два дня постарело лет на десять: щеки провалились, а подбородок зарос седой щетиной. Но голос у него был такой, что его слышали даже те, кто стоял у самой ограды у входа в пещеру, где уже собирались собаки и серые.
— Братья… — начал он, обводя нас взглядом. Его глаза чуть сузились, когда он увидел, как женщины перекрещиваются, опустив головы. — Сегодня не будет слова утешения. Не будет рассказа о том, что всё минует само. Слово моё будет о долге. О том, что мы — не звери. Что мы держимся за веру.
Он поднял руку, ладонью к небу.
— Мы видели еретиков. Мы видели, как они калечат тела и души. Как они крадут детей. Как врут, будто над ними нет суда. Мы слышали их хохот, когда наши жёны падали в пепел. Но мы здесь стоим. Мы — последние. И мы идём, чтобы положить конец их мерзости.
Голос его стал звонким, будто он говорил уже не нам, а кому-то, кто слышит с высоты:
— Пусть сей день будет днём, когда человек перестанет бояться зверя. Когда слово Божье будет тверже камня и горячее пламени.
Он перекрестился двумя перстами, долго, не торопясь, и все повторили за ним. Я машинально тоже поднял руку, хоть внутри всё дрожало.
Ряды тронулись.
Я слышал, как щёлкали затворы автоматов, как кто-то проверял ремни на ружьях, как тихо, сипло бормотали молитвы. Андрей шёл рядом с Максимычем, не оборачиваясь. Плечи его были чуть опущены, будто под старой курткой он нёс что-то тяжелее оружия. Варгов видно не было. Но я знал — они здесь, в лесу, между черными пнями и высокими соснами, просто ждут.
Мы шли медленно. Впереди на склоне уже темнела ограда, новая — её за два дня успели сколотить из досок и бревен, поверх протянули сетку и колючую проволоку. Было видно, что внутри ходят люди в сером — они то и дело останавливались у костров, что горели прямо на земле, подкидывали дрова и глядели, как мы идём. На шлагбауме висела красная тряпка — словно знамя, только бесформенное, вымазанное чем-то.
Собаки у входа рвались с цепей, рычали так низко, что у меня в животе всё холодело.
Когда первые из наших приблизились, автоматчики внутри замерли, будто не верили, что мы и правда пойдём в лоб. Но стоило щёлкнуть железному засову, как всё разом закричало — люди и собаки, ветер и дым.
Толпа рванулась.
Я шагнул вперёд, сжимая короткий обрез. Палец лёг на спусковой крючок, но прежде чем я успел сделать хоть шаг, Максимыч рванул меня за локоть.
— Погоди, — сказал он так, что я сразу застыл. — Не лезь первым. Смотри, где ходишь. Здесь на одного живого по три мёртвых.
Всё смешалось.
Я видел, как староверы с криком ломали ограду, как автоматчики в серых костюмах вскидывали оружие. Очереди хлестали по воздуху — с короткими, рваными тресками, от которых даже сердце сбивалось. Один из наших — мужик с топором — рухнул, будто его подрезали, и затих.
За воротами шёл бой. Вдоль досчатых переборок — коридоров, что они сколотили в спешке — носились фигуры. Кто-то из наших нырял за укрытия, кто-то падал. Я слышал жуткий гул — рёв, будто в недрах пещеры что-то просыпалось.
Андрей шагнул первым. Его рука поднялась, пистолет выстрелил два раза. Один из людей в сером упал навзничь, автомат вылетел из рук.
Мы двинулись за ним.
Внутри всё было не так, как я ожидал. Не просто пещера. Всё пространство разделено коридорами из фанеры и арматуры, заколоченными дверями с прорезями. С потолка свисали серые лампы, гулко хлопающие на цепях. Пол был выложен железными щитами.
Воздух густо пах кровью и железом.
— Тихо, — сказал Андрей, оборачиваясь. Его глаза блестели, как у зверя, который всё понимает. — Слушайте. Там впереди кто-то ещё.
Мы шли по узкому проходу. Вдруг слева что-то хрустнуло. Сразу же оттуда рванулся человек — высокий, в каске. Он поднял автомат.
Я выстрелил, не целясь. Обрез грохнул, отдача свела плечо. Мужик отшатнулся, осел у стены, а по его груди стекала чёрная полоса.
— Держись ближе ко мне, — бросил Андрей. Он шагал, чуть пригнувшись, пистолет у пояса.
Мы прошли несколько дверей. Одна была приоткрыта. Я видел внутри — пятеро тел, староверы, без движения. У одного из них с ладони стекала кровь. Она капала на пол — кап, кап, кап — и это был самый громкий звук.
Максимыч тяжело дышал у меня за спиной.
— Вот же мразь… — тихо сказал он. — Упыри. Настоящие.
В дальнем коридоре что-то скрипнуло. Я поднял обрез. Шаги — тяжёлые. Андрей тоже поднял оружие, его лицо стало каменным.
— Готовься… — только и успел он сказать.
В коридор вошёл медведь.
Чёрный. Огромный. Шерсть клочьями, на загривке белые шрамы, словно его били ножами и топорами много лет подряд. Глаза горели ровным огнём.
Он шагнул. Ещё шаг. Задние лапы оставляли тёмные пятна — кровь и чёрная грязь.
— Бей, — сказал Андрей. — Бей, не думай.
Я выстрелил первым.
Обрез рванул в грудь зверю картечью, шерсть вздыбилась клочьями. Медведь не упал — только мотнул башкой. Андрей стрелял короткими сериями. Медведь двинулся быстрее. Грохот лап, клокочущий рык.
Я сделал шаг назад, перезаряжая. Максимыч вскинул ружьё и выстрелил почти в упор. Медведь взревел — страшно, так, что казалось от звука кровь пошла из ушей. И рухнул на бок, срывая петли с двери в коридор.
Мы стояли, не дыша.
В коридоре было темно, пахло смолой и паленой шерстью.
— Вперёд, — сказал Андрей. — Здесь нельзя оставаться.
Мы вышли в центральный зал.
Пещера раскрывалась, как огромный рот. Стены — каменные, в трещинах, везде росла странная серая плесень. Сверху тянуло холодом.
В центре стоял он.
Монолит.
Чёрный, прямоугольный, высокий почти с двухэтажный дом. Гладкий, как зеркало. Словно его не человек делал, а сама земля выплюнула. Поверхность поблёскивала, будто внутри горел чёрный свет.
Перед ним, на троне из черепов, сидел ещё один медведь.
Этот был больше всех.
Грудь шире двери. Морда уткнулась в человеческий череп — в зубах ещё телепалось мясо. Он обгладывал кость, медленно, с наслаждением.
Когда мы ступили в пещеру, он поднял голову.
Череп выпал из пасти и покатился вниз по ступеням.
Он смотрел на нас.
Глаза — чёрные, глубокие. Ни страха. Ни удивления.
Только холодная, вековая пустота, в которой, я понял, не осталось ничего живого.
********************************
— Ааа… — протянул он, вытягивая гласные, будто смакуя. Голос у него был низкий, сиплый, словно ветром продувало трубу. — Мясо… пришло.
Он поднял лапу, указав когтем, больше похожим на короткий тесак, прямо на Андрея.
— И тыыы… ты ведь обещал. Ты говорил: приведёшь людей мне для еды. Братья мои… — он качнул огромной головой, и сзади в темноте, где трещины в камне разрезали потолок, шевельнулись силуэты. Один за другим начали проступать морды. Чёрные медведи, десяток, может больше. Каждый — как стог сена на лапах.
Андрей шагнул вперёд. Его лицо, залитое тусклым отсветом факелов горящих в пещере, оставалось непроницаемым. Только глаза были живыми, напряжёнными, и когда он заговорил, голос звучал сдержанно, но с таким металлом, что в груди у меня всё сжалось.
— Почему, Убырь? — спросил он. — Почему ты поддался этому? Монолиту. Его искушению. Ты был старше всего этого. Ты жил здесь, когда наших предков ещё не родилось. Зачем стал цепным псом?
Голова медведя наклонилась чуть вбок, словно он не сразу понял вопрос. Чёрные глаза на миг дрогнули, и в них мелькнуло что-то… не то сомнение, не то тень старой тоски.
— Сытый медведь не рвёт плоть… — хрипло сказал он. — Сытый зверь спит. Но я… голодал. Пять зим. Пять сотен зим. Он… — и он вытянул лапу, указав за спину, на чёрный обелиск, что поблёскивал так, будто внутри горели угли, — он шептал. Он звал. Он кормил… словами. И боль утихала. Ты не знаешь, что такое голод, человек. Когда живёшь… и гниёшь одновременно.
Андрей сделал ещё шаг, поднял пистолет.
— Значит, ты просто выбрал легкую дорогу. Сожрать всё вокруг, чтобы заткнуть свою собственную требуху.
Медведь медленно выдохнул. Из пасти вырвался густой пар, пахнущий падалью и мокрым гнильем.
— Ты не понимаешь. Ты… слишком жалок, чтобы понять.
Я слышал их, но будто издалека. Всё в пещере вдруг утратило ясность. Гул перестал казаться звуком — он превратился в ровный, тяжёлый стон, наполнивший мне грудь.
Я не сразу понял, что он не извне.
Это было во мне.
Слова, чужие и одновременно такие близкие, начали медленно разворачиваться в сознании, как старые письма.
«Иди ко мне…»
Голос был шершавый, будто кто-то шептал, проведя ногтями по стеклу.
«Ты… тот, кого я ждал… так долго…»
Я зажмурился, шагнул назад. Но в черепе зазвенело, будто раскалывался свод.
«Смотри… я — сила… я — память… я — начало и конец… коснись… и ты станешь тем, кто живёт в вечности…»
Я уже не слышал, как Андрей что-то выкрикнул. Не слышал, как в пещеру ворвались тени.
Только почувствовал, как пространство вокруг дрогнуло, будто туда вкатились невидимые волны.
— Сюда! — ревел Максимыч где-то сзади. — Держись, чёрт тебя подери!
Но я не держался.
Я шёл.
Позади завязался бой.
Я услышал хруст костей — такой отвратный, что от него скулы свело. Кто-то завыл — не человек, зверь. Послышался тяжёлый рык, потом резкий треск, как когда ломают дубовую доску.
— Сдохни! — хрипел Андрей, и я едва различил, как гремит его пистолет.
В тот миг я понял, что теперьвсе здесь. Медведь на троне. Те, что стояли позади, вытянув морды. И… варги. Они влетели в пещеру, как серый ураган. Я мельком видел, как один из них — огромный, с рассечённой грудью — кинулся на стоящего у стены медведя. Как они сплелись, зарычали, как в воздух взлетели клочья шерсти и кровь.
— Держи его! — кричал Андрей. — Держи!
Но медведь с трона не кинулся в драку. Он медленно встал. Его грудь приподнялась, как кузов самосвала. Он сделал шаг, и кости на полу под его лапами хрустнули.
— Ты… — сказал он, уставившись на Андрея. — Ты… обещал.
Я видел, как Андрей поднял оружие.
Медведь рванулся.
Он шёл на него. Без ярости, без рева. Просто шагал, и земля под ним подрагивала.
Я хотел закричать. Но рот не слушался.
В одно мгновение медведь взмахнул лапой.
Я не успел даже понять, что происходит, как Андрей согнулся. Его спина треснула — звук был такой, что у меня внутри всё оборвалось. Он упал, и я видел, как белый обломок позвоночника вылез наружу, как клочья крови и чего-то серого хлынули на пол.
— Нееет! — взревел Максимыч.
Он бросился, топор в руке.
Варги и чёрные звери сшибались по сторонам, рвали друг друга. Было такое ощущение, что стены вот-вот рухнут.
Я стоял, чувствуя, как в груди что-то вспухает.
Монолит больше не шептал.
Он ревел.
Внутри меня он звучал, как тысяча голосов.
«Приди… Ты избран… Ты — моё продолжение…»
Я сделал ещё шаг.
Пол под ногами был скользкий от крови. В нос бил запах — металла, мокрая шерсть, что-то ещё, старое, как сама эта пещера.
Максимыч рубил зверя топором, рыча.
— Уходи! — орал он. — Слышишь? Уходи!
Но я не мог.
Словно внутри меня что-то разорвалось.
И вместо ужаса пришло странное спокойствие.
Я понял, что это — мой час.
Час, когда всё, что было в моей жизни, обретёт смысл.
Когда эта бесконечная, тоскливая пустота закроется.
Я дошёл до края постамента.
Чёрная поверхность обелиска поблёскивала ровным, холодным светом. Она звала меня.
И где-то очень глубоко во мне что-то уже подняло руку, чтобы коснуться его.
************************
Я не знал, кем я стал.
Там, у чёрной глыбы, когда пальцы впервые коснулись холодной поверхности, всё вокруг — кровь, пыль, крики, мелькание тел — растворилось в ровном, белом шуме. Шум этот был не звуком, а каким-то первородным дыханием.
Память возвращалась кусками.
Не память этой жизни — не те обрывки, где я сидел на кухне с Викой и детьми, пока ветер трепал занавески. Нет. Это было больше. Гораздо больше.
Я видел миры, уходящие в пустоту, как падающие камни. Видел, как города рушились под тяжестью мысли, а океаны высыхали от одного взгляда.
Я видел себя — не таким, как сейчас. Видел иным. Тем, кто мог без усилий расправлять время, как скатерть, перелистывать жизни, как страницы.
Монолит… он довольно заурчал. Я чувствовал, как его шепот становится тише, как будто камень, насытившись, теперь замирал.
Все его знания — тысячелетия, сотни цивилизаций, схемы и формулы, истории и мольбы — вплелись в меня.
Я открыл глаза.
Мир стал чётче. Каждое пятно света, каждая капля крови на камне, каждая волосинка на мёртвом варге — всё сияло ясностью.
Почему-то первое, что я вспомнил, было лицо бывшей жены. Её глаза, когда она в последний раз смотрела на меня — пустые, усталые. Тогда мне казалось, что это конец.
А теперь… это всё было так ничтожно.
Я посмотрел на свои руки. Кожа стала серее. Под ней вздувались толстые синие вены, пульсируя ртутным светом. Я медленно сжал пальцы и почувствовал силу, такую тяжёлую, что её хотелось выдохнуть, чтобы не раздавила.
Где-то за моей спиной застонал Максимыч. Он стоял, прижав руку к стене, глядя на меня с ужасом.
— Господи… — прошептал он. — Что… что ты такое?
Я повернулся к нему.
И понял, что не знаю ответа.
— Я… — сказал я. Голос был хриплым, но ровным. — Я тот, кто был всегда. Тот, кто спал. И пробудился вовеки.
В этот миг сзади раздались крики.
В пещеру ввалились люди в серых костюмах. Двое с автоматами в руках, Они не сразу поняли, что видят. Один замер, его рот раскрылся.
А за ними вошёл он.
Человек с головой свиньи.
Шея под тяжёлой маской — настоящей, со снятой кожей и длинным пятачком — была обмотана чёрной тканью. Глаза, спрятанные глубоко под мясистыми веками, горели ровным серым светом. Он сделал шаг и опустился на колени.
— Наконец… — прохрипел он. Голос его звучал будто из погреба. — Истинный бог… обрёл плоть.
Я смотрел на него.
И думал: как же он жалок.
— Скажи… — мой голос звучал спокойно, ровно, будто я спрашивал, где соль. — Как так получилось, что я видел её? Веру?
Человек с головой свиньи медленно поднял лицо. Его губы растянулись.
— Мы… использовали технологии старых заказов. Военных. Реконструкция с помощью нейросети. Реанимация ткани. Дорогостоящий процесс. Мы… не знали, зачем ты был нужен Убырю. Но теперь… — он тихо рассмеялся, сипло, — теперь ясно. Это Монолит… Он хотел тебя. Он ждал, чтобы ты… прикоснулся.
Я молчал.
Он развёл руки.
— Но теперь… это уже не имеет значения. Ты — тот, о ком мы молились. Мы… знали, что день придёт.
Я склонился, взял с пола топор Максимыча.
Рукоять была липкой. Я медлил, глядя в пустые глаза свиньи.
— Знал ли ты, — спросил я, — что всё это… смешно?
Он замер, выдохнул.
— Всё — ничто… перед тобой.
Я медленно поднял топор и опустил его.
Лезвие вошло в череп мягко. Маска лопнула, как гнилая тыква.
Тело дрогнуло и осело.
Я поднял голову.
Остальные сектанты замерли. Никто не шевелился.
— Убейте друг друга, — сказал я тихо.
И они подчинились.
Один повернулся к другому, сжав горло пальцами. Тот захрипел, выронил автомат. Руки сомкнулись на шее. Они падали, стонали, а я стоял и смотрел.
Когда всё стихло, пещера была пустой.
Только пыль от рушащегося монолита медленно оседала на пол.
Его чёрные грани лопались, крошились, и вся та древняя тьма, что когда-то жила в нём, теперь пульсировала у меня под кожей.
Максимыч стоял у стены. В глазах его была пустота. Он смотрел на меня, как на нечто, что не должно существовать.
Я сделал шаг.
— Прощай, — сказал я.
Он не ответил.
Я вышел в коридор.
За спиной раздался последний стук — обломки монолита падали, дробясь в прах.
Я остановился у выхода.
Вдыхал холодный воздух, полный гари и сырости пещер.
И думал, что, пожалуй, стоит навестить бывшую жену.
Пусть это мелочно. Пусть это по-человечески.
Но теперь я мог позволить себе любую прихоть.
Потому что то, что раньше звалось ужасом, теперь было во мне.
И ничто в этом мире уже не могло меня остановить.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<<ЖМИ СЮДА
ФИНАЛ.
НО ЕСТЬ ПРЕДЫСТОРИЯ. ЖМИ СЮДА <<<
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/terriblehorrors
📢 У меня новый закрытый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда
Здесь — эксклюзивные истории, которые не выйдут нигде больше(ОЗВУЧЕНО АВТОРОМ). Мрачные, сильные, откровенные — то, что не пройдёт цензуру и не попадёт в свободный доступ.
Подписчики получают:
— 🔒 доступ к уникальному контенту
— 🕯 новые главы и рассказы раньше всех
— 💬 закулисье, инсайты и голос автора
🎟 Вступай — если хочешь слушать то, что пишется не для всех, а для тебя