«Иногда путь начинается с беды, но если бы не она, то и не было бы пути.
Тьма не сразу становится светом, а спасение приходит откуда не ждешь. Идешь за погибелью, а только начинаешь жить».
Глава 2
…Так потекли дни. Евдокия была сыта, чему безмерно радовалась. Демьян дал ей простую, чистую, но не новую одежду. Она не принадлежала его жене, а, скорее всего, была куплена на ярмарке за копейки или за кусок сала.
Дети Демьяна остались совершенно равнодушны к появлению Евдокии. Она не трогала их, и они ее тоже.
Работы, как и в любом деревенском доме, было много. Дуся выполняла ее безропотно: готовила, топила печь, стирала, работала на огороде, по ночам кланялась хозяину, как было велено, и шла в его постель, когда звал.
Он овладевал ею всегда грубо как ненасытный зверь да не по одному разу за ночь. После того, как дело было сделано, всегда прогонял одними и теми же словами: «Пшла вон, надоела — спасу нет».
В деревне поговаривали, что Демьян с ума сошел: нашел себе девку-ребенка, да еще и с нищеты взял. А он только усмехался и молчал.
Бабка Катя, потрясая своей клюкой, как-то даже принялась Прохору высказывать:
— Бисов ты сын, Прошка, и жена твоя Анька оттудава жа, из адова огня! Девку отдали энтому. На растерзанию.
Да только Прохор схватил кочергу и пригрозил бабке:
— А ну пшла отседава! Без табе някак нама ня прожить да ня разобратьсе ково куды.
Бабка Катя, тихонько матерясь и жалея девку Дусю, пошла до своей хаты.
Летом, когда травы поднялись выше колена, Евдокия, боясь услышать отказ, впервые за все время несмело попросилась выйти со двора: в лес за грибами, за ягодой. Демьян не хотел пускать, но потом махнул рукой:
— Иди ж ужо, тока щей вперед повари.
Она взяла корзинку, подвязала подол и пошла. Сначала шла быстро, будто боялась, что передумает Демьян и не отпустит, но когда зашла в глухую чащу и поняла — вот она, свобода, то пошла медленно, наслаждаясь лесом и вдыхая ароматы зелени, ягод, грибов и еще чего-то невозможно приятного. Запахи свободы.
Лес был полон света: тихого, рассеянного — того, что нежно просачивается сквозь листву, ложится на плечи, как шаль, и больше греет душу, чем кожу. Под ногами мягко пружинил мох, меж деревьев полз туман, будто сама земля выдыхала. В этих местах не было ничего человеческого, и потому не было боли. Только тишина, дикая, бережная.
Тропка сбежала вниз, потом поднялась вверх, Евдокия не собирала ни грибов, ни ягод. Она и сама не знала, зачем попросилась в лес. Что-то будто позвало ее с утра.
На небольшой полянке Дуся остановилась и вслушалась в тишину. А она — вокруг — звенящая, бесконечная. Дуся оглянулась назад — нет, не найти уж дороги домой. Она будто специально петляла и не запоминала, куда шла. Назад — некуда. А потому только вперед.
В траве мерцали капли росы, хотя день стоял жаркий — будто сама поляна плакала вместе с ней. А впереди — только лес…
Силы вдруг иссякли, Дуся присела, прислонившись к корявому стволу дуба, прикрыла глаза и будто бы задремала.
«Никуда боле ня пойду, буду здесе сидеть, покамест ня помру аль звери ня съедять».
Когда открыла глаза вновь, солнечные лучи стелились почти по земле, Дуся поняла: дело близится к вечеру, а там и до ночи недалеко.
По телу разлилось приятное спокойствие: «Ну все, ужо нядолго осталосе! Скоро мой конец придеть, далеко я зашласе: тут зверья навалом, поди!»
Глядь, а на тропинке меж березок старушка стоит: в белом платке, с клюкой, в руках корзина, полная ягод. Лицо в морщинах, как в мелких трещинах, а глаза — теплые, синие, смотрят пристально и с добром.
Она села на поваленное бревно, пригляделась к девке:
— Чавой жа корзинкя пустая у табе? — обратилась она с вопросом к Дусе. — Аль ня нашла нячавой? Так я могу отсыпать. Ня убудеть с мене…
Евдокия покачала головой:
— Нит, ня надоть, бабушка. Няси своим внукам.
— Дык нет у мене унуков. А у лес за ягодой по старой повадке хожу, — усмехнулась старушка. — А ты чавой расселасе? Откудава ты? Темень уж с под кустов лезе. Давай-ко вставай и до хаты топай.
Евдокия осталась сидеть, лишь качнув головой. Тогда бабка встрепенулась и спросила построже:
— Чавой башкой машашь? Кому говорено? Ставай, и до хаты… темень, грю… налезе. Там, в логу, уж сова враз крикне!
Не успела старушка договорить — заплакала Дуся горько и молча.
Бабушка подошла поближе:
— Случилось чавой? Помер хто? Аль хворый?
Дуся покачала головой.
— Ага, понямши. Значица, любовь у табе.
Дуся зарыдала лишь сильнее, а бабка расценила это по-своему: подумала, что попала в точку.
— Тятька с мамкой, поди ж, искать кинутсе, а ты тута расселасе. Откудава ты? — еще раз спросила бабка.
— Из Белозерово, — промямлила Дуся.
— Как так? — поразилась старушка. — Это ж дванадцать верст. Да как жа, милмоя? Как жа ты, сердешна, дошла?
Но Дуся ничего не отвечала.
— Послухай мене, ня хошь домой, тада иди со мной, — сказала старуха. — А завтре поутру сама решишь, чавой делать. Ну ня могу я табе тут оставить. Грех энто. Ну пожалей ты мене, старую. Ну как я пред Богом-то предстану. Как Яму в очи гляну? Спросить он мене, чавой, дура старая, девку бросила.
Дуся улыбнулась сквозь слезы и поднялась.
Они шли недолго. Через березняк, потом ельник, обогнули болото.
Березняк встречал их белыми колоннами стволов, шелестом листвы, солнцем, пролитым меж деревьев. Потом лес становился гуще, тише, крепче — входили в ельник. Здесь воздух был другим: влажным, прохладным, с запахом смолы и чего-то затхлого, но не противного. Болото молчало у кромки — в нем хранилось столько тайн, что и спрашивать не хотелось.
И вот неожиданно будто из-под земли выскочила маленькая аккуратная избушка, с покосившейся крышей, крошечными окошками почти у земли.
Она словно выросла за ночь из тумана и трав, чтоб приютить. Старушка открыла дверь, впустила внутрь:
— Проходь давай. Ня бойсе. Кликать-то табе как?
— Евдокия я. Дуся.
— А я бабка Устинья.
Старушка проворно накрыла на стол. Налила в кружку молока из кувшина, положила несколько сухарей и картофелин.
— Поешь, попей и спать ложисе вон тама, — бабка указала на лавку, а сама легла на другую.
Проснулась Дуся по привычке еще до свету, бабки в хате уж не было, вышла во двор и увидела то, чего вчера не заметила: ровные грядки картошки.
Бабка, ползая на коленках, полола сорняки. Ни слова не говоря, Дуся тоже опустилась на коленки и принялась за привычное дело.
Устинья лишь глянула, да ничего не сказала. Так в молчании пололи, пока солнышко не встало.
— Ну таперича айда молочка пригубим, — сняв платок и вытирая лицо от пота, промолвила Устинья.
Удивительно было Дусе, откуда ж молоко. Бабка, будто прочитав ее мысли, сказала:
— Козье. Либошто ня поняла вчерась?
Дуся кивнула: поняла, мол, отличаю.
— Домой вертатьсе будешь? — бабка Устинья будто пронзила Дусю взглядом.
Та покачала головой и подумала: «Ня для энтого сбегла вчерась».
— Я бабка-знахарка, — призналась Устинья. — Наверное, мене табе заступник отправил. Нучу табе травы да коренья с землички брать. Те, что людям от хвори всякой помогають. Нековой мене учить было. Вот и думала: кто б к мене попал — та и понесеть мой след. Энто ли ня судьба?
…В Белозерово так никто и не узнал, куда пропала Евдокия. Ушла в лес и не вернулась. Демьян и не искал. Зачем? Полна деревня девок незамужних. Быстро купил себе другую жену. Мать Дуси вроде запричитала сначала, да быстро успокоилась. Нет и нет. Как и не было. Лето дало прокорм, голод отступил, стали обходиться без податей Демьяна.
Люди сочинили, будто волки девку съели, а может, сама в болото ушла.
— От такой-то жисти! — вздыхали бабы.
…Долго Евдокия ничего о себе не рассказывала Устинье, а потом решилась да все поведала.
Про то, как не плакала, когда поняла, что отдают ее за масло и крупу. Про чужих детей, что глядели как волчата. Про то, как наказывал ей барин кланяться да пользовал каждую ночь, и не один раз, как зверь ненасытный. Про то, как решилась и ушла в лес — не по грибы, а за спасением, хоть бы и за смертью. Все ж лучше…
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️
Ссылка для новых читателей. Кому понравился рассказ «Вера Серафимы» своей деревенской колоритностью, вам сюда⬇️⬇️⬇️