Фасад
Ночной город под окнами сорок седьмого этажа не просто не спал — он жил своей отдельной, хищной жизнью. Внизу, в глубоких каньонах улиц, разворачивался беззвучный балет из автомобильных фар, а сам мегаполис гудел — низко, утробно, так, что этот гул скорее чувствовался телом, чем улавливался слухом. Анна Валерьевна Орлова находила в этой панораме странное, суровое успокоение. Это был не просто вид. Это было постоянное напоминание о ее месте в пищевой цепи. Она была на вершине. Отсюда, из ее безупречного, залитого мягким светом пентхауса, хаос миллионов чужих судеб казался упорядоченным, почти красивым. А порядок, как знала Анна, был лишь другой формой абсолютного контроля.
В свои сорок лет она сама была живым воплощением этого принципа. Ее жизнь, выверенная до последнего миллиметра, как архитектурный проект Нормана Фостера, не давала сбоев. Утренний ритуал был неизменен: полчаса на беговой дорожке, где вместо музыки — сухая аналитика Bloomberg, затем ледяной душ, стирающий остатки сна, и облачение в доспехи. Сегодня это был идеально сидящий брючный костюм графитового цвета, холодный и бескомпромиссный, как январское небо. Никаких легкомысленных деталей, лишь тонкие платиновые часы на запястье — не украшение, а инструмент. Ее образ был ее манифестом, первой линией обороны, которую еще никому не удавалось прорвать.
Ее юридическая фирма, «Орлова и партнеры», висела над городом, занимая три этажа в самом сердце Москва-Сити. Это было ее королевство, выстроенное на пепелищах проигранных конкурентами дел, на сотнях бессонных ночей и несгибаемой воле. За спиной ее называли «Валькирией». Прозвище ей льстило. Она действительно не вела переговоры — она объявляла их исход. Она не искала слабые места в защите оппонентов — она сама была этим слабым местом, черной дырой, в которую проваливалась любая аргументация. Клиенты, чьи имена печатались в списках Forbes, платили ей не за услуги. Они покупали у нее право спать спокойно. Результат, гарантированный, как смена времен года.
Сегодняшний день не стал исключением. Четыре часа в переговорной, где воздух, казалось, загустел от напряжения. Напротив — трое мужчин, чьи костюмы стоили как небольшой самолет, а уверенность в себе была почти оскорбительной. Анна дала им выговориться. Почти час она сидела в абсолютной неподвижности, лишь лениво поглаживая кончиками пальцев холодный платиновый корпус ручки. Она слушала, впитывала, сканировала. Ее темные, почти черные глаза не выражали ничего, кроме вежливого, чуть отстраненного любопытства. Когда словесный поток иссяк, она заговорила. Голос ее был тихим, ровным, без единой силовой ноты. Ей не нужно было повышать голос. Она просто, тезис за тезисом, начала препарировать их позицию, вскрывая логические разрывы и юридические риски, о которых они, в своей самоуверенной слепоте, даже не подозревали. Через двадцать минут на нее смотрели уже не как на женщину-адвоката. На нее смотрели как на провидца, который только что описал им их собственное будущее, и оно им не понравилось. Сделку заключили на ее условиях.
Вернувшись в свой угловой кабинет, она позволила себе ровно минуту тишины, глядя на город. Ее личный ассистент, Леночка, бесшумно, как тень, поставила на стол чашку дымящегося жасминового чая.
– Анна Валерьевна, через час у вас лекция, – почти прошептала девушка, не рискуя встречаться с ней взглядом.
– Помню. Машину к боковому выходу. И отмени ужин с сенатором. Скажи, что у меня мигрень. Он поймет.
Это была ее отдушина, другая грань ее личности, которую многие в ее кругу считали странной блажью. Раз в неделю «Валькирия» добровольно снимала доспехи. Строгий костюм менялся на мягкое кашемировое платье, волосы, стянутые в тугой узел, распускались свободными, живыми локонами. Она становилась наставником, ментором для четверых избранных студентов-четверокурсников юрфака. Этот авторский курс был ее личным кастингом. Она не изучала анкеты, она всматривалась в глаза во время лекций. Она искала не знания, которые можно было вбить в любую голову. Она искала голод. Ту хищную искру, тот особый сплав интеллекта и воли, который отличает простого исполнителя от творца побед.
Ее нынешняя четверка была почти идеальной. Максим Вольский – наглый, амбициозный волчонок из простой семьи, чей острый ум был опаснее любого оружия. Он вечно пытался подловить ее, задавал каверзные вопросы, проверяя ее границы. Валерия Сомова – его полная противоположность. Тихая, почти невидимая девушка в больших очках, которая, казалось, боялась собственной тени, но ее аналитические выкладки были гениальны в своей глубине. Она видела то, что пропускали все. Кирилл Лебедев – обаятельный плейбой, мастер нетворкинга, способный разговорить стену. Он был ее будущим «дипломатическим корпусом». И, наконец, Ольга Тарасова – девушка с несгибаемым моральным кодексом, прямолинейная до грубости. Она была совестью их маленькой группы, вечным напоминанием, что даже в их циничной профессии есть черта, которую нельзя переступать.
Они были ее проектом, ее самой ценной инвестицией. И они смотрели на нее с почти религиозным трепетом. Это чувство власти опьяняло сильнее любого успеха.
Дома ее ждал финальный, самый безупречный элемент фасада — Дмитрий. Ее муж. Уважаемый профессор психологии, интеллектуал с внешностью стареющей, но не теряющей шарма кинозвезды. Их брак был объектом всеобщей зависти. Пятнадцать лет. Ни одного публичного скандала. Два самодостаточных, блестящих человека, которые, казалось, до сих пор были увлечены друг другом так же, как в первый год знакомства. Анна и сама свято верила в эту картину.
Их вечера были ритуалом, защищающим их союз от банальности быта. Ужин при свечах. Тонкий хрусталь. Бутылка хорошего вина. И разговоры. Не о счетах и планах на выходные. О новых теориях в когнитивистике, о скрытых смыслах в фильмах Ларса фон Триера, о политических шахматных партиях на мировой арене.
Сегодня Дмитрий был особенно увлечен. Он с жаром рассказывал о монографии, посвященной механизмам самообмана.
– Ты только представь, Аня, насколько это изящная система! — говорил он, и рубиновый отблеск вина плясал в его бокале. — Наша психика — виртуозный лжец. Она создает для нас комфортную версию реальности, чтобы уберечь от разрушительного чувства вины. Человек может совершить нечто... объективно ужасное, и спустя всего час его мозг выстроит такую непробиваемую систему рационализаций и оправданий, что он будет искренне, на клеточном уровне, верить в свою правоту. Он не притворяется для других, он убеждает самого себя. Гениальный защитный механизм!
Анна слушала, лениво кивая. Его страсть к своей науке всегда ее завораживала. Но сегодня что-то было не так. Какая-то едва уловимая, навязчивая нота в его рассуждениях. Он словно не делился знаниями, а пытался убедить в чем-то самого себя. Она заметила, как его пальцы нервно выстукивают дробь по ножке бокала. Заметила, что его взгляд, обычно такой прямой, сегодня блуждал, не находя точки опоры.
– Не находишь, что это чересчур удобная теория? — спросила она, внимательно глядя ему в глаза. — Так можно оправдать любую низость. Любое предательство.
Дмитрий замер на полуслове. Улыбка стала чуть более натянутой.
– Оправдать — нет. Но объяснить — да. Психология, в отличие от юриспруденции, не выносит вердиктов. Она лишь изучает мотивы. А мотив сохранить душевное равновесие — один из сильнейших.
Он поднялся и подошел к огромному, во всю стену, окну.
– Иногда, чтобы сохранить нечто по-настоящему большое, — сказал он тихо, почти вполголоса, глядя на россыпь огней внизу, — приходится идти на компромиссы. Жертвовать малым ради великого. Например... ради семьи.
Эта фраза, брошенная вроде бы в пустоту, ударила Анну как разряд тока. Она была слишком абстрактной и пугающе конкретной одновременно. По спине пробежал знакомый холодок — такой она чувствовала в суде, когда противник, сам того не ведая, выдавал свое слабое место.
И в этот самый миг, в наступившей оглушающей тишине, ее телефон на столике пронзительно завибрировал. Раз. Два. Три. Это была Леночка. В десять вечера. Значит, случилось нечто из ряда вон.
– Да, – ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Анна Валерьевна, умоляю, простите, — защебетал в трубке испуганный голос секретаря. — Вам звонит Игорь Леонидович Воронцов. Говорит, это вопрос жизни и смерти.
Анна застыла. Игорь Воронцов. Строительный титан. Человек, которому не нужно было звонить юристам.
– Соединяй.
– Анна Валерьевна? Воронцов. — Голос, привыкший отдавать приказы, срывался от плохо скрываемой паники. — Вы нужны мне. Немедленно.
– Игорь Леонидович, существует определенный порядок...
– К черту порядок! — взревел он в трубку. — Моего сына, Пашку, они сейчас закроют! На него вешают страшное дело! Он клянется, что не имеет к этому отношения. Мне нужен лучший. Вы. Я заплачу любые деньги. Просто вытащите моего мальчика!
Анна почувствовала, как азарт, холодный и острый, пронзает ее. Уголовное дело. Грязная, эмоциональная работа, которую она презирала. Но вызов... Вызов был слишком соблазнительным.
– Где ваш сын?
– На Петровке. С его девушкой, Кристиной, произошла трагедия. Они думают, это он. У них была ссора... Он видел ее последним... Он хороший парень, Анна Валерьевна, просто дурной...
– Буду через сорок минут, – отрезала она и нажала отбой.
Дмитрий смотрел на нее с неподдельным беспокойством.
– Что случилось?
– Сын Воронцова. Очень серьезные неприятности. Родители в истерике. Похоже, дело будет громким.
– И ты возьмешься? Это ведь совсем не твой профиль.
– Пока не знаю, — бросила она, уже направляясь в гардеробную. — Нужно поговорить с парнем.
Она вернулась через минуту, уже в строгом брючном костюме, снова собранная и непроницаемая.
– Не жди, ложись. Похоже, это на всю ночь.
Дмитрий подошел, обнял ее, нежно поцеловал в щеку.
– Удачи, родная. Я знаю, ты со всем справишься. Ты всегда справляешься.
Его взгляд был теплым и любящим. Ни тени лжи. Ни капли страха. Идеальный муж. Анна слабо улыбнулась ему и шагнула за порог, унося с собой эту последнюю крупицу иллюзии нерушимого мира.
Павел Воронцов был сломлен. В душной комнате для допросов сидел не наглый мажор, а бледный, испуганный мальчишка, тонущий в дорогой, но измятой одежде.
– Павел, — голос Анны был ровным и спокойным, как гладь озера в безветренную погоду. — Я ваш адвокат. Но я буду работать с вами, только если между нами будет абсолютная правда. Рассказывайте все.
Он долго смотрел в столешницу, потом поднял на нее полные слез глаза.
– Я... я не делал этого, — прошептал он, и его губы дрожали. — Я так любил ее... Кристину... Мы вчера так поругались. Страшно. Я наговорил ей столько гадостей... Она убежала. Я был зол, выпил... а утром... утром они позвонили. Сказали, что ее нашли... там, в том старом доме... Сказали, она упала. И что... что это я. Но я не был там! Клянусь, я ее не видел после нашей ссоры!
Он говорил сбивчиво, захлебываясь словами, но Анна слушала не слова. Она слушала музыку его страха. И в этой музыке не было фальшивых нот лжи. Был только ужас и горе.
– Хорошо, Павел, — сказала она, и ее голос потеплел на один градус. Этого было достаточно. — С этой секунды вы молчите. Понятно? Ни слова никому, кроме меня. Я вас отсюда вытащу.
Выйдя в тусклый коридор к родителям, она коротко кивнула.
– Я берусь за это дело. Все обстоятельства против нас, но мы будем бороться.
Она уже была в своей стихии. Непроходимая чаща фактов. Враг в лице всей государственной машины. И она, Анна Орлова, против целого мира. Она чувствовала, как по венам побежал адреналин.
Под утро она вернется домой. Тихо примет душ, смоет с себя запах казенных стен и чужого отчаяния. Ляжет в постель рядом с Дмитрием. Он что-то пробормочет во сне и притянет ее к себе. И ей даже в голову не придет, что девушка по имени Кристина, чью фотографию она завтра увидит в материалах дела, и есть та самая причина, по которой ее муж в последние дни был таким задумчивым. Она засыпала с ясным ощущением предстоящей битвы, на ментальном листе бумаги уже набрасывая первые ходы. Она еще не знала, что этот лист давно испачкан. И кровь на нем слишком близка к ее дому.
